Парадокс истории. Как любовь к рассказыванию строит общество и разрушает его - Джонатан Готшалль

вымыслов, в то же время лишая нас экстаза ханжества. Но это дает нам нечто лучшее: более милосердный взгляд на человеческую деятельность, а вместе с ним и шанс достучаться друг до друга. Когда «они» – кем бы ни были эти ваши «они» – смотрят на мир и видят истории, которые неприятно расходятся с вашими собственными, поймите, что их, возможно, следует жалеть, иногда бояться, но не презирать. И если вы это сделаете, то больше шансов, что «они» окажут вам такую же любезность.

Историоленная

Лев Толстой прославлял искусство, особенно искусство сторителлинга, к которому сам принадлежал, как «средство сближения людей, объединяющее их одинаковыми чувствами и необходимое для жизни и стремления к благополучию отдельных людей в частности и человечества в общем»[229].

Столетие спустя Марк Цукерберг лелеял подобную мечту. Facebook известен тем, что был создан в комнате Цукерберга в общежитии как способ оценить привлекательность или не привлекательность студенток Гарварда. Но несколько лет спустя эта ребяческая и деградирующая технология была переоснащена и переделана в средство объединения и коммуникации между семьями и друзьями. Вскоре Цукерберг уже говорил о своем сайте в откровенно утопических выражениях. Объединив все человечество в единую сеть и позволив нам делиться своими историями, идеями и чувствами, Facebook помог бы нам сопереживать друг другу, старые предрассудки и недопонимание исчезли бы, а волна гармонии и счастья соответственно возросла бы.

В этом Цукерберг перенес в XXI век не только взгляды Толстого, но и идею Маршалла Маклюэна о «глобальной деревне»[230]. Маклюэн утверждал, что удивительные новые технологии средств массовой информации – радио, кино, телевидение и печатные материалы, передаваемые по электрическим проводам, – заставляют людей по всему миру придерживаться одних и тех же ценностей и историй, что объединяет нас всех в единый человеческий коллектив.

И какое-то время, в разгар эры телерадиовещания, когда десятки миллионов людей регулярно смотрели одни и те же сериалы, слушали одни и те же новости и песни по радио и ходили в кино на одни и те же фильмы, казалось, что видение Маклюэна оправдывается. Использование одних и тех же средств массовой информации уводило нас от крайностей к середине[231]. За это сторителлинг эпохи вещания широко осуждался, особенно левыми интеллектуалами, как технология ужасающего конформизма. Говорилось, что телевидение, в частности, зомбирует людей и «промывает им мозги», приучая их к потребительскому подходу к жизни. Дело не в том, что критики были неправы; дело в том, что они не смогли понять, что альтернатива могла быть хуже.

Даже на пике эры телевещания мы не жили в одной виртуальной деревне. Но мы действительно жили в одной и той же историоленной, и выбраться из нее было трудно. «Историоленная» – это мой термин для обозначения ментального, эмоционального и образного пространства, создаваемого историями, которые мы потребляем через любые средства массовой информации – от детских сказок на ночь до историй на Netflix, в Instagram и в новостях на кабельном, а также в проповедях, которые мы слышим в культовых пространствах. Наши историоленные – это не «реальность», а наши персонализированные версии реальности. Законы этих историоленных часто определяются набором основных сюжетов (а иногда и только одним), которые, подобно ключу расшифровки, определяют, как мы будем понимать все, что нас окружает.

Хотя мало кто из нас знает об этом, большинство из нас идет по жизни, запутавшись в липкой паутине собственных историоленных, подстраивая реальность под свои истории, а не наоборот. Что еще более тревожно, люди могут обитать в одной и той же физической реальности, но жить в разных историоленных. Это может показаться сложной идеей, но любой, кто какое-то время смотрел Fox News, а затем – кабельный новостной канал MSNBC, сможет понять, что я имею в виду: хотя все мы думаем, что живем в нормальной реальности, на самом деле реальность многих из нас перевернута вверх тормашками.

И вы поймете концепцию историоленных еще лучше, если когда-нибудь поговорите со знакомым, который, по всей видимости, не является параноидальным шизофреником без должного лечения, но тем не менее погружен в массовую галлюцинацию, связанную с историей заговора QAnon, в которой силы добра сражаются с сатанинской армией педофилов-каннибалов, стремящихся к мировому господству. В любом из этих примеров мы видим сообщества, изолированные друг от друга в разных историоленных, управляемые инопланетной физикой, которым угрожают всякие злодеи, а различные герои стремятся спасти положение.

Технология Цукерберга, направленная на партнерство и содружество без границ, должна была стать сигналом к реализации идеи Маклюэна о глобальной деревне. Однако, возможно, она имела обратный эффект. Нельзя утверждать наверняка, поскольку данные носят чисто корреляционный характер, но я не думаю, что это совпадение, что рост популярности социальных сетей довольно точно соответствует Большому взрыву поляризации и социальной нестабильности не только в Америке, но и во многих странах мира. Оказалось, что технология Цукерберга, как и многое другое в Интернете, выступает, скорее, средством разжигания вражды, нежели чем достижения содружества, – она лучше взрывает мосты, чем строит их. Как высказался ученый в области визуальных данных Джарон Ланье, расцвет социальных сетей совпал со «взрывным ростом негатива в человеческих отношениях»[232]. И вот почему: если бы вы могли пролететь над Землей в любое предыдущее время за последние несколько сотен тысяч лет, вы бы увидели, как люди вместе наслаждаются рассказами – у костров в саванне, в амфитеатре перед сценой, под рев радио и сияние телевизоров. Но если бы вы могли парить над крышами современных домов (и обладали рентгеновским зрением в придачу), вы бы увидели, что люди потребляют гораздо больше историй, чем когда-либо прежде. Но в основном они делают это в одиночестве, глядя на экраны или слушая подкасты в наушниках. Истории больше не связывает воедино даже отдельные семьи, не говоря уже о целом мире.

В так называемую эру телевидения, когда в телевизионном производстве доминировали три вещательные компании (ABC, CBS, NBC), шоу приходилось подбирать с учетом различных вкусов. Это создало рыночный императив для паршивеньких телепередач типа «наименьшего общего знаменателя», таких как «Альф» и «Прикосновение ангела». Они были паршивые, но тем не менее они объединяли.

Переход от до-Гуттенберговской эпохи, когда сторителлинг в подавляющем большинстве случаев объединял небольшие группы, к эпохе массового вещания и последующее переключение на новую эпоху «индивидуального вещания» представляет собой кардинальные изменения в жизни человека. Это равносильно опасному социальному эксперименту, который, похоже, идет наперекосяк. Истории превратились из великого объединителя, по выражению Джеймса Поневозика, в великого разделителя[233]. Раньше истории объединяли нас всех