Парадокс истории. Как любовь к рассказыванию строит общество и разрушает его - Джонатан Готшалль

Но есть и причины для пессимизма. Facebook, например, в значительной степени является платформой для распространения информации. На самом деле Facebook, несомненно, является крупнейшим и наиболее влиятельным издателем в истории, распространяющим контент среди трех миллиардов человек и продолжающим расти. Она процветала не потому, что открыла новый способ привлечения внимания. По большому счету, его алгоритм просто самостоятельно обнаружил старейший способ привлечения внимания – универсальную грамматику рассказывания историй – и придумал, как распределить его в колоссальных масштабах. Интеллект, лежащий в основе алгоритма, может быть искусственным, но нарративная психология, которую он использует, совершенно естественна.

Желать избавиться от негативных внешних факторов, присущих Facebook, – это почти то же самое, что желать избавиться от универсальной грамматики рассказывания историй. Это значит фантазировать о том, что компании, работающие в социальных сетях, создают спрос на мрачные, вызывающие разногласия и морально провокационные материалы, вместо того чтобы реагировать на них. Поэтому стоит пофантазировать, что другой алгоритм, служащий маршрутизатором для повествований об истине, добре и позитиве, мог бы работать почти так же хорошо. Но независимо от бизнес-модели (бесплатная, по подписке или любая другая) платформы социальных сетей естественным образом подчиняются встроенным закономерностям нарративной психологии, согласно которым, чем мрачнее повествование, чем больше в нем нравоучительной энергии, тем больше вероятность победы в сюжетных войнах.

КПР – Китайская Платоновская Республика

В статье о том, как история формирует групповую идентичность, психолог Лукас Бьетти и его коллеги утверждают, что «рассказывание историй, возможно, является основным видом социальной деятельности, с помощью которого осуществляется коллективное осмысление»[258]. Другими словами, это способ, с помощью которого все общество приходит к единому мнению по поводу всего, что имеет значение.

Спустя практически 2,5 тысячелетия после того, как Платон написал свой труд «Государство», наконец-то появились технологические условия для осуществления его мечты. При все более редком обращении к жесткой силе правители-рассказчики из Коммунистической партии Китая смогут создать национальную историю, чтобы добиться согласия своих граждан. Этот проект тотальной государственной слежки, привязанный к тотальному контролю над всеми каналами СМИ, уже достиг достаточно зрелой стадии. Как говорят продюсеры недавнего выпуска Frontline, «Новая форма правления, разрабатываемая [китайцами] для контроля над людьми с помощью технологий, которые уже экспортируются по всему миру, позволяет авторитарным правительствам контролировать своих граждан в ужасающей степени. Главной идеологической битвой этого столетия станет китайская модель авторитаризма против все более шаткой либеральной демократии Запада»[259]. И кто бы поставил на то, что мы выйдем победителями? «Великим нациям необходимо национальное единство», – пишет китаевед Лю Минфу[260]. Борьба между нациями – это, в значительной степени, борьба за единство. И когда дело доходит до национального единства, у китайцев есть серьезные внутренние преимущества. У них есть этническое единство, и 95 % из них идентифицируют себя как ханьцы.

Их цивилизация имеет пятитысячелетнюю историю. У них есть общая мифология, данная им Коммунистической партией. И, в отличие от капризного индивидуализма западной (и особенно американской) культуры, они придерживаются более коллективистской культурной ориентации, которая ставит группу выше личности[261]. В дополнение к этим неотъемлемым преимуществам единства перед западными демократиями, цифровые инструменты, которые так угрожают нам и которые практически гарантируют будущее, опаляемое все более интенсивными и разрушительными внутренними войнами, практически гарантируют мир в истории для китайцев.

Китайцы (и другие авторитарные силы) уже используют инструменты сюжетной войны против Запада, в то время как их собственная тщательно сконструированная сюжетная линия защищена стеной Великого китайского файерволла. Дипфейки не представляют угрозы для китайцев. Напротив, дипфейки для них больше похожи на реализацию платонической/тоталитарной цели – погрузить население в любую вымышленную мечту, которую только могут вообразить правители. Возможно, стоит попытаться отнестись ко всему этому непредвзято. Вполне возможно, что матрица, которую построят китайцы, не окажется научно-фантастическим кошмаром. В конце концов, даже в фильме «Матрица» симуляция была довольно хорошим местом для жизни. Что действительно ужасно в «Матрице», так это не симуляция, а погружение в ад неприукрашенной реальности. Более того, что бы ни построили китайцы, это может оказаться не таким ужасным, как то, что, по-видимому, ожидает свободные общества, в которых люди живут не в одной матрице, как в Китае, а в различных несовместимых матрицах, вовлеченных в войны историй, которые перерастают во что-то худшее.

Заключение

Зов приключений

Роберт Пенн Уоррен (1905–1989) больше всего известен как лауреат Пулитцеровской премии и автор романа «Вся королевская рать» (1946). Но в поэзии он добился еще большего – получил две дополнительные Пулитцеровские премии за стихи и стал первым поэтом-лауреатом Соединенных Штатов.

Отрывок из его великой повествовательной поэмы «Одюбон» (1969) служит эпиграфом к этой книге:

Расскажи мне историю.

В этом безумном веке и в этот миг безумия

Расскажи мне историю.

Уоррен писал в момент безумия – внутри века безумия. Он создавал поэму о великом художнике и натуралисте Жане Жаке Одюбоне (1785–1851) в разгар Вьетнамской войны – в эпоху американского раскола и культурных потрясений, не виданных со времен Гражданской войны.

И тот момент безумия был вписан в еще большее безумие всего двадцатого столетия.

Большинство его читателей пережили Вторую мировую, а многие, как и сам Уоррен, застали Первую мировую и Великую депрессию.

Все они жили в самые ледяные годы холодной войны, когда каждый день, не завершившийся ядерным апокалипсисом, можно было считать счастливым.

Уоррен завершает свое длинное стихотворение мольбой рассказать ему историю «глубокого восторга» – ту, что совершит высшее из превращений, высшую алхимию повествования: обратит хаос в порядок, безумие – в смысл.

Разумеется, людям во все времена казалось, что они живут в эпоху безумия и безумцев, когда конец уже близок. И во все времена они просили – умоляли – рассказать им истории, которые придадут этому безумию смысл и принесут утешение.

Но наше время безумия действительно особенное – хотя бы потому, что теперь мы не можем обратиться к рассказчикам, чтобы они нас спасли.

Скорость культурных и технологических перемен такова, что истории, которые некогда помогали нам подниматься и объединяться, теперь сами вызывают безумие. Лекарство от хаоса и распада превратилось в его причину.

И вот главный вопрос, к которому вела вся эта книга: когда истории и рассказчики становятся все сильнее, а сила фактов и доказательств – все слабее, что мы можем сделать, чтобы спасти себя от общественной шизофрении – в обоих смыслах слова: и от