Парадокс истории. Как любовь к рассказыванию строит общество и разрушает его - Джонатан Готшалль

Одно известно наверняка: это нелегкая задача.

Аллегория пещеры

Около пятнадцати тысяч лет назад, у подножия Пиренеев, на земле, которую мы сегодня называем Францией, мужчина стоял по колено в воде небольшой реки и смотрел в темный зев пещеры[262].

Река вытекала из ее недр, неся с собой сырой, землистый запах. Мужчина сделал несколько шагов вперед, входя в воду все глубже. Он погрузился в черноту пещеры и пошел против течения, высоко подняв дрожащий факел, пока вода пропитывала его бороду. Пройдя около тридцати метров, он выбрался на узкую гравийную отмель и замер там, стуча зубами от холода, в крошечном пятне света, который отбрасывало пламя.

Он держался за стену, ноги хрустели по гравию, и шаг за шагом он продвигался глубже в пещеру.

Он поднял голову – и увидел каменные «кинжалы» сталактитов, свисающие с потолка, и очертания серн и бизонов, вырезанные прямо в камне.

Он дошел до вертикального колодца, тянувшегося на добрых десять метров вверх. Кто-то вставил в стены шахты деревянные перекладины, и он стал подниматься по ним, как по ступеням лестницы.

Он выбрался в тесное пространство, где нельзя было встать в полный рост. Тогда он пополз вперед на четвереньках – стены все больше сжимались вокруг него. Порой он мог идти согнувшись, а порой приходилось ползти на животе, стараясь протиснуться все глубже и глубже во мрак.

Он обходил ямы, которые внезапно открывались у ног, словно голодные глотки. Проходил мимо костей пещерных медведей. Заглядывал в небольшие ниши, где кварцевые жилы мерцали, как звезды. Наконец он добрался до цели – зала, похожего на огромную перевернутую чашу.

Мужчина достал из мешка выдолбленные камни – их полости были выбелены застывшим жиром. Он зажег фитили, торчавшие из жира, и лампы вспыхнули, задымили и осветили пещеру дрожащим светом.

Затем он опустился на колени у края зала и начал камнями копать и скрести глиняный пол. Отдирал тяжелые пласты глины и переносил их на другую сторону. Он прислонил глиняные глыбы к невысокому валуну, потом стал разминать их руками, камнями и рогом серны, разглаживая поверхность водой из лужиц. Он вылепил двух глиняных бизонов – быка, вставшего на дыбы, чтобы покрыть корову.

Эта скульптура простояла во тьме тысячелетия, пока ее не нашли любопытные мальчишки в 1908 году.

Удивительно, но эта история почти целиком правдива. Примерно пятнадцать тысяч лет назад во Франции кто-то – или, может быть, несколько человек – действительно плыл, карабкался и полз почти километр вглубь извилистых недр земли, чтобы создать искусство и оставить его там.

Открытие глиняных бизонов в пещере Тюк-д'Одубер стало одним из самых поразительных археологических открытий XX века – вместе с десятками других памятников наскального искусства, возраст которых насчитывает десятки тысяч лет[263]. Эти находки навсегда изменили наше представление о людях каменного века. Они не были волосатыми, неуклюжими пещерными дикарями. У них были души художников. Они доказали: человек по своей природе – не только культурой, но самой биологией – существо, которое творит, воспринимает и жаждет искусства.

Доисторические люди жили короткой, трудной и опасной жизнью. Они сталкивались с враждебными племенами, свирепыми зверями и жестокими зимами. Им нужно было добиваться партнеров, кормить детей, побеждать соперников.

Так зачем же они спускались в эти пещеры – туда, где бродили медведи, где лабиринты убивали, где во мраке будто обитали демоны? Зачем они приходили туда рисовать, лепить, а может, и петь, танцевать, рассказывать истории?

Что касается скульптуры двух бизонов – мы, конечно, никогда не узнаем наверняка, зачем она была создана. Но одно несомненно: история – была и остается царицей всех искусств. Наша любовь к музыке, скульптуре, живописи и танцу – это, по сути, разные формы одной и той же страсти: страсти к повествованию. Когда мы идем на балет – мы идем смотреть, как танцуют истории. Когда гуляем по музею вроде Лувра – мы идем через огромную антологию мощных мифических и исторических сюжетов, рассказанных в камне, краске или ткани. Да, люди приходят в Лувр, чтобы восхититься мастерством художников – но еще и затем, чтобы пережить в картинах вечные истории Запада о трагических героях, печальных девах и гневных богах.

Скорее всего, скульптура двух бизонов тоже была религиозной – отражала священные для племени истории о богах, духах, происхождении или конце мира[264]. И мы можем убедиться в этом по следам взрослых и детей, сохранившихся в застывшей грязи коридоров: их оставили те, кто приходил посмотреть на работу мастера, восхититься ею и войти в его историю.

Во всем этом есть нечто до боли прекрасное – глубокое, человеческое. Но есть и тревожный смысл: наши инстинкты рассказчиков уходят так глубоко, что изменить саму природу того, как мы создаем и воспринимаем истории, почти невозможно. Даже если вылепить рассказ из глины, а потом оставить его погребенным во мраке земли, – все равно найдутся люди, готовые рисковать жизнью, чтобы добраться до него: плыть, карабкаться, ползти во тьме.

Повествование, как я говорил в самом начале, – яд, без которого человечество не может жить. Оно так же необходимо нам, как кислород, и столь же разрушительно. Эта книга – попытка понять, как сохранить живительную сторону рассказа, избавившись от его смертоносных примесей. Если бы я не верил, что это возможно хотя бы иногда, – я бы не взялся за этот труд.

Но, размышляя о доисторическом скульпторе, вырезавшем свою историю в глине, и перечитывая написанные мною страницы, я чувствую сомнение. Позвольте мне выразить пессимизм максимально прямо. Удалить яд из истории почти невозможно – потому что история уже сама есть дистиллят. Дистилляция – это разделение смеси на чистые составляющие. Дистиллированная вода – это просто H2O, очищенная от всех примесей. Алкоголь – это этанол, отделенный от дрожжевой браги, оставшейся в бочке. А история – это опьяняющий концентрат универсальной грамматики, вываренный из безвкусного месива скучной, хаотичной, неоформленной реальности.

Единственный способ нейтрализовать токсичные элементы этого «необходимого яда» – это смешать их обратно с тем, что было отсеяно: с обыденностью, с морально нейтральным, с неэмоциональным, с бесконечными «хорошими днями» героев, проведенными под солнцем.

Но верить, что это возможно, – значит снова впасть в платоновскую мечту, будто человек может жить вообще без историй. Мы не можем жить без них. И даже если бы могли – мы бы никогда не выбрали такую жизнь, даже ради спасения всего мира. Мы предпочитаем опьянение дистиллированными историями – со всем их потенциалом