Парадокс истории. Как любовь к рассказыванию строит общество и разрушает его - Джонатан Готшалль

Любому любителю антиквариата, который наткнется на эту книгу через одно-два поколения, опасения по поводу политической предвзятости наших институтов по установлению истины, описанные в предыдущем разделе, могут показаться забавными (о, раньше люди беспокоились об этом?). Технологи предупреждают, что мы приближаемся к информационному апокалипсису.

Поскольку можно будет сфабриковать доказательства чего угодно, можно будет также опровергнуть доказательства чего угодно. Доказательная база для принятия рациональных решений будет разрушена.

Инфопокалипсис значительно повысил бы вероятность любого другого вида апокалипсиса. Если мы не сможем договориться о том, что представляет собой реальную опасность, как мы сплотимся, чтобы противостоять ей? Таким образом, этот эпистемологический кризис может быть величайшим экзистенциальным кризисом, с которым мы когда-либо сталкивались, поскольку он включает в себя большинство других. Наша безответственная реакция на изменение климата, вызванная тем фактом, что многие из нас нашли множество поводов не верить экспертам, может быть лишь предвестием того, что должно произойти.

Если сосредоточиться только на одном вызывающем озабоченность вопросе, то наблюдатели опасаются, что информационный кризис может привести и к демократическому кризису – концу времен либеральной демократии[251]. Политолог Фрэнсис Фукуяма, творивший в головокружительные времена сразу после распада СССР, отмечал, что либеральная демократия процветала по всему миру, в то время как различные типы автократических систем – будь то монархические, коммунистические или фашистские – быстро исчезали. Фукуяма, как известно, утверждал, что мы живем при «конце истории». Фукуяма не утверждал, что стихийные бедствия, войны, экономические катаклизмы и культурные потрясения прекратятся. Скорее всего, Фукуяма верил, что политические системы процветают или терпят крах в соответствии с тем же принципом, что и биологическая эволюция: выживает наиболее приспособленный. Для политологов беспокоиться о том, что демократия будет вытеснена автократией, было бы почти так же бессмысленно, как беспокоиться о том, что низшая форма приматов – например, бабуины – однажды смогут обогнать в развитии людей.

Тезис Фукуямы не очень хорошо зарекомендовал себя. Но завоевал так много сторонников не потому, что был дерзким, а потому, что был консервативным. Почти все в аудитории Фукуямы уже верили, что демократия превосходит своих конкурентов как в моральном, так и в практическом плане. Как заметил Черчилль: «Никто не претендует на то, что демократия совершенна или мудра во всем… Демократия – наихудшая форма правления, за исключением всех тех форм, к которым прибегали время от времени»[252]. В поддержку Фукуямы и Черчилля можно сказать, что, если что и отличает политику охотников-собирателей, так это непреклонная враждебность к авторитарному руководству и настойчивое стремление к принятию решений на основе консенсуса. Так что, действительно существует ощущение, будто стремление к свободе и ненависть к господству со стороны сильных личностей или клик естественны для человека. Не будет большой ошибкой сказать, что люди в «естественном состоянии» – это демократические животные[253].

Но естественное состояние (то, что биологи-эволюционисты называют «окружающей средой») не вечно и не стабильно. И когда окружающая среда меняется, организмы (или политические системы) должны адаптироваться или погибнуть. Именно такие изменения произошли примерно двенадцать тысяч лет назад, во время неолитической революции. Появление сельского хозяйства позволило людям жить гораздо более крупными группами, и с тех пор эгалитарные системы охотников-собирателей отошли на второй план[254]. Со времен демографического бума, вызванного сельским хозяйством, в жизни человечества господствовали авторитарные силы различного рода: вожди, феодалы, короли, Папы, халифы и императоры.

На краткий миг в Греции вспыхнули давно дремавшие демократические импульсы, которые затем практически исчезли из западного общества на две тысячи лет. Только в эпоху Просвещения появилась новая форма демократии, которая постепенно распространилась по всему миру. Таким образом, если смотреть на долгосрочную перспективу истории человечества, было бы неправильно говорить, что демократия – это вечная система или что она всегда будет конкурировать с другими системами. Правильнее было бы сказать, что, когда дело доходит до управления большими человеческими коллективами, различные формы авторитаризма были гораздо более распространенными и стабильными в долгосрочной перспективе. И если демократия выживет в будущем, то это произойдет не потому, что она по своей сути превосходна, а потому, что мы, те, кто любит демократию, осознаем ее деликатную случайность.

Современные демократии придерживаются принципа, согласно которому противоядием от плохих нарративов (таких, как ненависть и ложь) являются лучшие нарративы (такие, как любовь и истина). В частности, в Америке экономические рынки могут регулироваться, но Первая поправка гарантирует радикально либертарианский рынок идей и повествований. Это отражает нашу веру в то, что, когда дело доходит до рынка нарративов, хорошее и правдивое в конечном итоге побеждает плохое и лживое – точно так же, как мы верим, что хорошие виджеты побеждают плохие на свободном экономическом рынке.

Но встречается все больше свидетельств с о том, что на рынке идей, основанном на пост-правде, дезинформация с тревожащей предсказуемостью берет верх над правдой. В тревожной статье в Science команда под руководством Соруша Восуги (Soroush Vosoughi) показывает, что ложные нарративы не просто превосходят правдивые, но и полностью опровергают их по всем показателям распространения на платформах социальных медиа[255].

В качестве своевременного примера этого другая группа исследователей, изучавшая информацию о Covid–19, обнаружила, что «контент с десяти крупнейших веб-сайтов, распространяющих дезинформацию о здоровье, набрал почти в четыре раза больше просмотров на Facebook, чем аналогичный контент с веб-сайтов десяти ведущих учреждений здравоохранения, таких как Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) и Центры по контролю и профилактике заболеваний (CDC)»[256]. Путаница, посеянная этими источниками дезинформации, помешала попыткам свести к минимуму человеческие и экономические потери от пандемии.

Стихотворение Уильяма Батлера Йейтса «Второе Пришествие» вызывает в воображении кровавое видение мира, который вращается все быстрее и быстрее, пока центр не перестанет удерживаться и «в мире воцарится настоящая анархия». Безостановочная машина разделения и дезинформации социальных сетей – это, как ничто другое, центрифуга, в которой мы вращаемся. Подобно раубриттерам былых времен, лидеры таких компаний, как Facebook и Twitter, создали огромную ценность, но в то же время создали разрушительные внешние факторы для всей цивилизации. В прежние времена негативные внешние эффекты включали эксплуатацию рабочей силы и ухудшение состояния окружающей среды. В век социальных сетей платформы направляют опасные социальные канцерогены – ненависть, разделение, заблуждения – прямо в кровоток политического организма.

У реформаторов есть решение для этого: регулировать социальные сети и рассмотреть возможность ликвидации крупнейших платформ[257]. Да, пожалуйста, давайте попробуем. Социальным сетям едва ли больше десяти лет, но они обрушились на нас подобно урагану. Еще слишком рано делать