Парадокс истории. Как любовь к рассказыванию строит общество и разрушает его - Джонатан Готшалль

Рассмотрим запутанный сюжет фильма «Вавилон», который от начала до конца развивается в трагедию. Американская супружеская пара теряет своего младенца в результате синдрома внезапной детской смерти, затем жена погибает от выстрела, а их двое маленьких детей блуждают в жаркой пустыне. Причиной смерти американки становится случайный выстрел двух молодых марокканских братьев, что в конечном итоге приводит к гибели одного из мальчиков и разрушению их семьи. Двое американских детей теряются в пустыне в результате ряда ошибочных решений их любящей няни-нелегалки, которую затем бесцеремонно депортируют в Мексику. Марокканские мальчики беспечно играли с винтовкой, оставленной в подарок японским охотником, и когда жена охотника покончила с собой, его обезумевшая дочь оказывается в крайне затруднительном положении.

«Вавилон» рабски следует склонности универсальной грамматики к экстремальным конфликтам и бедам. С самого начала и до конца все персонажи сталкиваются с ужасными проблемами. Но осуждающий аспект универсальной грамматики полностью отсутствует. В «Вавилоне» нет плохих парней. Весь сюжет этого фильма, пронизанного смертью, построен на действиях добрых людей, движимых любовью. Незначительные связи между людьми, казалось бы, несущественные моменты невнимательности или доброты вызывают эффект бабочки, приносящий огромные страдания.

Пересматривая «Вавилон», я был потрясен искусственностью вымышленных злодеев. Конечно, главные герои такого фильма, как «Вавилон», тоже искусственны. Но, по крайней мере, по выражению Э. М. Форстера в книге «Аспекты романа» (1927), здесь прослеживается попытка сделать их «объемными». Герои могут представлять собой не более чем коллаж из слов, но они выходят за пределы плоскости страниц как трехмерные люди. У них есть семьи и странные привычки. У них есть собаки, которых они любят или ненавидят. В их характере есть недостатки, которые они хотят преодолеть.

Злодеи в романе или сценарии также являются лишь коллажем слов. Но обычно они не выходят за пределы страниц книги. Чаще всего они упрощены и уплощены таким образом, что лишены полноты человечности. Антагонисты часто изображаются как механизмы, управляемые алгоритмами аппетита. И в отличие от главных героев, которые обычно в ходе своих приключений переживают некое моральное пробуждение (или, по крайней мере, моральную эволюцию), антагонисты, как правило, остаются морально статичными. За исключением настоящих социопатов, в реальной жизни такие простые люди практически не встречаются. Рассказчики вынуждены их придумывать.

И вот еще одна мысль, которая пришла мне в голову после повторного просмотра фильма «Вавилон»: возможно, злодеи, населяющие наши исторические рассказы, столь же искусственны, как и злодеи в наших художественных произведениях. И, возможно, нам следует попробовать составить истории, в которых злодеев нет вовсе, как в фильме «Вавилон».

Исключение злодеев из истории представляется вполне возможным способом абстрактного повествования, но сталкивается с трудностями, как только мы обращаемся к сложным случаям.

Как можно рассказывать об эпизодах массового ужаса – таких как трансатлантическая работорговля, Холокост или геноцид в Руанде – не называя и не осуждая злодеев? Не будет ли это именно той благородной ложью, которую рекомендует Платон – обманом, который стирает прошлое, переписывает его в более привлекательном свете и в конечном итоге приводит к тому, что нынешние несправедливости навечно закрепляются в будущем?

Короче говоря, не станут ли истории без злодеев сами по себе довольно коварными выдумками?

Сочувствие к дьяволу

Я помню, как в подростковом возрасте ехал с отцом в продуктовый магазин. Сейчас уже не припомню, как это было, но разговор как-то зашел о морали. Отец сказал тогда нечто, что запомнилось мне на всю жизнь. «Я ничем не лучше преступника», – сказал он. «Я еду в супермаркет, чтобы купить буханку хлеба. Но будь я беден, а мои дети худели бы от недоедания, и жена была бы в отчаянии, я бы пошел в магазин и украл хлеб». А может, и того хуже. Я мог бы продавать наркотики или грабить дома. И если бы я так поступил, меня бы назвали преступником – плохим человеком. Но у меня достаточно денег, чтобы купить хлеб, поэтому я могу быть хорошим. Но я не хороший человек…» И здесь он сделал паузу, подбирая нужные слова: «Я просто могу себе позволить роскошь добродетели». Даже тогда, будучи еще невоспитанным и глупым мальчишкой, я был потрясен силой этой фразы и шоком от лежащей в ее основе идеи: добродетель – это не столько неотъемлемое качество характера, сколько роскошный товар, который обеспеченные люди могут легко себе позволить, а другим приходится покупать по гораздо более высокой цене[215]. Не думаю, что мой отец осознавал это, но он изложил суть великого открытия в области моральной философии – прорыва, сопоставимого по значимости с важными принципами в физике или химии. Это открытие вызывает споры даже среди философов, поскольку, по-видимому, подрывает основу моральной ответственности и, вместе с тем, право привлекать друг друга к ответственности за плохое поведение.

Прорыв заключается вот в чем: мы обычно поступаем так, как будто мораль проистекает из присущего человеку характера, а не из его удачи. Но в отдельных, хоть и связанных между собой работах философы Томас Нэйджел (1979) и Бернард Уильямс (1981)[216] показали, что моральное поведение человека столь же сильно зависит от случая, как игра в карты. Принадлежность моего отца к среднему классу не только позволила ему противостоять искушению украсть, но и благодаря его благополучному положению он вообще не испытывал такого искушения. Но если бы жизнь раздала ему плохие карты, в том числе генетические, которые лежат в основе всех наших психологических черт, он бы испытывал гораздо большее искушение согрешить и гораздо больше причин поддаться ему.

Если вам это кажется не столько философским прорывом, сколько констатацией очевидного, представьте себе гипотетических братьев-близнецов, живших в Германии до Второй мировой войны[217]. Эти молодые люди практически идентичны по всем параметрам, лежащим в основе природы и воспитания нравственного поведения.

Но один из братьев переезжает в Америку в поисках работы за несколько лет до прихода нацистов к власти. Другой остается на месте. Когда начинается Вторая мировая война, близнецы сражаются по разные стороны. И вот один брат остается в истории как презренный штурмовик, а другой – как герой величайшего поколения Америки.

Но как можно осуждать или восхвалять любого из братьев? Выбор каждого из них был почти полностью обусловлен обстоятельствами, а не каким-то внутренним моральным компасом. Если бы американский брат остался в Германии, обстоятельства поставили бы его на плохую сторону истории. И если бы брат, который остался в Германии, последовал за своим близнецом в Америку, он, возможно, тоже стал бы героем.

Для того чтобы мы могли