Идеальный шторм - Себастьян Юнгер

АЛЬБЕРТ ДЖОНСТОН:

Я первым понял, насколько всё будет плохо. Галифакс объявил двадцатиметровую волну, и когда мы это услышали, мы подумали: ну всё. Уйти к берегу не успеваешь, так что мы старались забраться в самую холодную воду. Чем холоднее вода, тем она плотнее, и волны не такие большие. И ещё я знал, что будет норд-ост, потом — норд-вест. Я хотел набрать побольше хода на север, потому что южнее — Гольфстрим, а там тёплая вода и сильное течение.

Шла чудовищная электрическая трескотня вдоль передней кромки этой штуки, столько помех, что по рации ничего не разобрать. Я сидел в рубке — когда дерьмо такое, я обычно торчу наверху. Если чуть отпускает и можно урвать сна, тогда да. Команда валяется на койках и смотрит видео. Все признали, что это худший шторм в их жизни — видно по размеру волн, по движению судна, по шуму, по ударам. Всегда наступает момент, когда ты осознаёшь, что ты посреди океана, и если что-то пойдёт не так — всё, конец. Столько дерьмовой погоды повидаешь, что вроде привыкаешь. А потом видишь по-настоящему дерьмовую погоду. И к этому не привыкаешь никогда.

Приходили судовые сводки о тридцатиметровой волне. Это девяносто футов. Я думаю — честно, оглядываясь назад, — что если бы весь американский промысловый флот оказался в центре этой штуки, все бы пошли ко дну. Мы видели, не знаю, может, пятидесятифутовые волны, максимум. Мы шли навстречу, пока не начало темнеть, а потом развернулись и пошли по волне. В темноте не видно шальных волн, а нарываться на них — рубку снесёт. Мы подобрали обороты так, чтобы идти в ритм с волнами: слишком быстро — начинаешь сёрфить, слишком медленно — волны просто перехлёстывают через всё судно. Судно было тяжёлое, гружёное рыбой, очень устойчивое. Шло на удивление хорошо.

ДЖОНСТОН закончил последний замёт поздно днём 28-го: девятнадцать меч-рыб, двадцать большеглазого тунца, двадцать два желтопёрых тунца и две акулы-мако. Он немедленно пошёл на север, и к утру приближался к Хвосту банок — ветер с северо-востока сто узлов, волна от двадцати до тридцати футов. Но в нескольких сотнях миль западнее условия зашкалили. Шкала Бофорта определяет шторм двенадцатого балла как ветер семьдесят три мили в час и сорокапятифутовую волну. Строго к югу от острова Сейбл информационный буй №44137 днём 29-го начинает фиксировать семидесятипятифутовые волны и держится на этом уровне следующие семнадцать часов. Значимая высота волны — средняя по верхней трети, также известная как HSig — превышает пятьдесят футов. Первая стофутовая волна взлетает на графике в восемь вечера, вторая — в полночь. Следующие два часа пиковые высоты волн держатся на ста футах, ветер достигает восьмидесяти миль в час. Но волны заслоняют датчики буя, и реальная скорость ветра, вероятно, около 120 миль в час. При восьмидесятимильном ветре рыбу высасывает прямо из наживочных бочек. Стофутовые волны на пятьдесят процентов превышают самые экстремальные значения, предсказанные компьютерными моделями. Это самые большие волны, когда-либо зарегистрированные на Шотландском шельфе. Одни из самых высоких волн, измеренных где-либо в мире за всю историю наблюдений.

Учёные понимают, как работают волны, но не до конца понимают, как работают гигантские волны. Существуют волны-убийцы, которые, по-видимому, превышают порождающие их силы. Однако в практическом смысле высота волн определяется тем, насколько сильно дует ветер, как долго он дует и какой разгон имеется — «скорость, продолжительность и разгон», как это называют. Ветер двенадцатого балла над озером Мичиган породил бы через десять часов волну в тридцать пять футов, но больше она не вырастет, потому что разгон — протяжённость открытой воды — недостаточен. Волны достигли так называемого «полностью развитого состояния моря». У каждой скорости ветра есть минимальный разгон и продолжительность для полного развития; волны при ветре двенадцатого балла достигают своего предела за три-четыре дня. Шторм, дующий через тысячу миль океана в течение шестидесяти часов, породил бы значимую высоту волны в девяносто семь футов; пиковые высоты были бы более чем вдвое больше. Волны таких размеров никогда не регистрировались, но они, должно быть, существуют. Вполне вероятно, что они уничтожили бы всё, что могло бы их измерить.

Любая волна, какой бы гигантской она ни была, начинается с ряби — кошачьих лапок — на поверхности воды. Кошачьи лапки состоят из ромбовидной мелкой ряби, так называемых капиллярных волн, которые слабее поверхностного натяжения воды и затухают, как только ветер стихает. Они дают ветру зацепку на идеально гладком море, и при ветре свыше шести узлов начинают формироваться настоящие волны. Чем сильнее дует ветер, тем больше вырастают волны и тем больше ветра они способны «поймать». Это обратная связь, при которой высота волны растёт экспоненциально со скоростью ветра.

Такие волны подпитываются ветром, но не зависят от него: если бы ветер прекратился, волны продолжали бы распространяться, бесконечно скатываясь в предшествующую им ложбину. Такие волны называются гравитационными, или зыбью; в поперечном сечении они представляют собой симметричные синусоиды, которые катятся по поверхности почти без потери энергии. Пробка, плавающая на поверхности, поднимается и опускается, но не перемещается в сторону, когда под ней проходит волна зыби. Чем выше зыбь, тем больше расстояние между гребнями и тем быстрее она движется. Штормы в Антарктике порождают зыбь, расстояние между гребнями которой составляет полмили и более, и она движется со скоростью тридцать-сорок миль в час; на Гавайских островах она обрушивается прибоем высотой в сорок футов.

К несчастью для моряков, суммарная энергия волнения в шторме растёт не линейно со скоростью ветра, а в четвёртой степени. Море при сорока узлах не вдвое страшнее, чем при двадцати — оно страшнее в семнадцать раз. Экипаж, следящий за тем, как анемометр прибавляет хотя бы десять узлов, вполне может наблюдать свой смертный приговор. Более того, сильный ветер сокращает расстояние между гребнями и делает склоны круче. Волны — уже не симметричные синусоиды, а острые пики, поднимающиеся над средним уровнем моря выше, чем ложбины опускаются ниже. Если высота волны превышает одну седьмую расстояния между гребнями — «длины волны», — волна становится слишком крутой, чтобы удерживать себя, и начинает обрушиваться. На мелководье волны обрушиваются потому, что донная турбулентность тормозит их, укорачивая длину волны и меняя соотношение высоты к длине. В открытом океане происходит обратное: ветер наращивает волны так быстро, что расстояние между гребнями не успевает угнаться, и они обрушиваются под собственной массой. Теперь, вместо того чтобы распространяться почти без потери энергии, обрушивающаяся волна внезапно перемещает огромную массу воды. Она, так сказать,