Мифы о ёкаях. От водяных гоблинов и снежной женщины до ямамба и тануки - Майкл Энтони Фостер

Энтузиазм и фантазия, вложенные в создание этих вещей, просто поразительны, особенно если учесть, что эти художники и авторы работают в основном только для членов своего сообщества. Действительно, замечание Сигэоки о том, что его тексты предназначены только для поклонников ёкаев, относится не только к его песням, но и ко многим другим продаваемым товарам. Этот вид группового творческого общения, по сути, является одним из определений фольклора — «творческое общение в малых группах»[146].

Другой пример такой практики — собрание «фотографий ёкаев». Каждая запись в буклете начинается с рисунка художника, который воспроизводит хорошо известную иллюстрацию конкретного ёкая. Например, на одной из страниц — небольшая, нарисованная от руки копия изображения аканамэ Ториямы Сэкиэна. Выше — другой рисунок, на этот раз копирующий аканамэ Мидзуки (который, в свою очередь, основан на изображении Сэкиэна). Наконец, на второй половине разворота размещена фотография, на которой сами художники — поклонники ёкаев шутливо позируют, воспроизводя образ Мидзуки. Таким образом, каждая запись становится основой для каждого следующего изображения. Подобно визуальной версии старой игры в «сломанный телефон», изображение ёкаев передается из поколения в поколение — от Сэкиэна к Мидзуки и к современным художникам, — пока не превращается в фотографию, которая по иронии судьбы кажется наименее «реальной» из всех[147].

У этой игры глубинная подоплека: образы, конечно, являются копиями, но они также и оригинальны — часть постоянного процесса репродукции и инновации, составляющего саму суть фольклора, различные версии и варианты которого передаются сквозь время и пространство. Однако такая игривость приносит успех, когда члены сети ёкаев чувствуют близость друг к другу не только в настоящем моменте (синхронически), но и в историческом смысле (диахронически). То есть точно так же, как эти художники общаются друг с другом в настоящем, они общаются со своими предшественниками, будь то живые люди, которых они никогда не встречали, например Мидзуки (который еще был активен на момент мероприятия), или давно ушедшие исторические личности, такие как Сэкиэн. Сеть ёкаев — это «воображаемое сообщество», объединяющее живых и мертвых общим для всех интересом к ёкаям[148].

Собрание поклонников ёкаев было не просто площадкой для продажи изделий в тематике ёкаев. Были и выступления. В шесть часов вечера того же дня около сорока человек, заплатившие по тысяче иен (около десяти долларов США на тот момент), приняли участие в панельной дискуссии, которую вел Нурарихён Утида и в которой приняли участие художники манги Синономэ Кидзин и Шуман Сигэока, мастер по изготовлению фигурок, косплеер и мастер по вырезанию из бумаги. Мероприятие «Ёкай тати но иру токоро» («Там, где живут ёкаи») началось с того, что Утида спросил каждого члена группы, какой ёкай им сейчас больше всего нравится[149]. Дискуссия была масштабной и полной шуток, участники представили новые версии старых ёкаев на слайдах PowerPoint со своими иллюстрациями, а также малоизвестных ёкаев периода Эдо. Как и товары для продажи, выступления продемонстрировали динамичное взаимодействие с ёкаями как с чем-то живым и изменяющимся, значимым в настоящем не менее, чем в прошлом.

Второй частью мероприятия стал конкурс рисунков и остроумия: Утида попросил участников с помощью рисунка ответить на вопросы «Какой ёкай самый милый?» и «В чем разница между поклонником ёкаев и обычным человеком?». Участники, которые перед этим с пониманием и уважением рассказывали об образах ёкаев из прошлого, показали ловкость и воображение в адаптации этих образов для настоящего, дополнив их отсылками к современной массовой культуре. Наблюдая за этим, я вспоминал о шутниках — художниках кибёси эпохи Эдо и других, которые рассматривали ёкаев как меняющихся персонажей, подходящих и для самовыражения, и для социальной сатиры. Для современных поклонников пантеон известных ёкаев — это бесконечный источник материала для создания новаторских и актуальных персонажей.

Мероприятие завершилось в восемь, после чего состоялся прием с саке со всей Японии, с изображениями в тематике ёкаев на каждой этикетке. Одновременно с этим в нескольких железнодорожных станциях от этого мероприятия собиралась на ежегодную вечеринку другая группа поклонников ёкаев. Это были люди из более коммерческого сегмента культуры ёкаев, в том числе издатели и финансово успешные художники манги, писатель Кёгоку Нацухико, редакторы журналов «Квай» и «Ёо», а также профессиональные писатели о ёкаях Тада Кацуми и Мураками Кэндзи (которые организуют это мероприятие каждый год). Шумный фуршет в китайском ресторане посетили в общем около сорока шести человек. Некоторые (включая меня), участвовавшие в предыдущем «ёкай-мероприятии», присоединились с небольшим опозданием; другими словами, эти два узла сети не являются взаимоисключающими. После трех часов в китайском ресторане около двадцати наиболее стойких участников сняли комнату в караоке-баре и просидели там до рассвета, выпивая, разговаривая и распевая песни, в том числе ёкай-пародии из сборника Шумана Сигэоки.

Я задерживаюсь на событиях того дня, потому что очень часто фольклор воспринимают как прошлое либо о нем думают как о чем-то не запятнанном коммерческими интересами и современными медиа или, похожим образом, как о чем-то аутентичном, находящемся под угрозой исчезновения. Но когда я вернулся домой после долгой ночи, проведенной за разговорами, выпивкой (и пением) с членами ёкай-сообщества, мне стало ясно, что ёкаи как народная практика, как часть постоянного процесса развития традиций и изменений — процесса сохранения и новаций — и сегодня живее всех живых. Те, кто практикуют их в народном и коммерческом смысле — создают ли они мангу, CD-диски или фигурки мумифицированных каппа, — имеют четкое представление об истории ёкаев (в изложении практиков-академиков), а также искренний интерес к сохранению значения ёкаев на местном уровне. Однако в то же время они не чувствуют себя ограниченными этими подходами и сами обращаются к ёкаям творчески, переосмысливая их, оживляя, придавая им актуальность.

Из-за своих исследований я чаще всего общался с академическим сообществом СКЁ: встречался с учеными, которые ищут значение ёкаев в творчестве и литературе. Я также работал в городах и деревнях с местными жителями, которые много знают о своих верованиях и легендах о ёкаях и развивают их для фестивалей и торжеств. Хотя конкретные цели людей, группирующихся вокруг каждого узла сети, могут отличаться, такие различия менее интересны, чем сходства. Если изучение ёкаев, по словам Комацу, является своего рода человекологией, то ёкаи — это окно в мир личных увлечений, волнений сообщества, коммерческого производства и фольклорных традиций. Модель СКЁ дает нам представление о личных связях между людьми, а также о культурных и экономических структурах. Подозреваю, что через сотню лет ученые будут вспоминать этот конкретный