Мифы о ёкаях. От водяных гоблинов и снежной женщины до ямамба и тануки - Майкл Энтони Фостер

другое животное: они сверхъестественны именно из-за их одновременного сходства с животными, которых мы знаем, и необычности их сочетания. То же относится и к такому существу, как нэкомата — кошка, которая выглядит как обычная кошка, за исключением раздвоенного хвоста, и этот раздвоенный хвост играет решающую роль. Есть также всевозможные человекоподобные существа с гротескными чертами, такими как длинная шея (например, микоси-нюдо и рокурокуби) или длинный язык (например, аканамэ, тэндзёнамэ). Одной из характерных черт ёкаев (и монстров многих других культур) является асимметрия: у многих из них только один глаз (например, хитоцумэ-кодзо) или они прыгают на одной ноге (например, каса-бакэ). Этот дисбаланс также способствует ощущению одновременной близости и отдаления.

Зловещая долина

Вот уже несколько десятилетий теоретики робототехники исследуют идею о том, что «по мере того, как внешний вид робота становится ближе к человеку, он начинает восприниматься зрителем как нечто знакомое и близкое, однако более трудноуловимые отличия от нормального человека заставляют их [sic] казаться странными, что имеет негативное влияние на зрителя»[155]. Другими словами, когда что-то выглядит почти, но не окончательно как человек, это вызывает у нас отвращение. В 1970 году робототехник Мори Масахиро впервые назвал этот разрыв между знакомым и незнакомым эффектом «зловещей долины»[156]. Мори и другие ученые занимаются роботами, которые выглядят как люди, но я предполагаю, что многие ёкаи также находятся в пределах «зловещей долины». Возьмем тех же цукумогами: знакомые предметы домашнего обихода, у которых внезапно появляются конечности, что делает их неуютно незнакомыми. Или каппа, зеленое земноводное, похожее на лягушку, но с панцирем, как у черепахи, и способностью к прямохождению, как у обезьяны: совершенно естественные черты, сочетающиеся с неестественным, непривычным образом. Или вспомним перевертышей, таких как тануки или кицунэ. Одна из жутких особенностей оборотней в том, что, несмотря на привычную внешность, они никогда не являются в полной мере теми, кем кажутся, — об этом иногда напоминает хвост, выглядывающий из-под человеческой одежды. Они в буквальном смысле находятся посередине — не совсем люди, но и не совсем милые и пушистые млекопитающие.

Есть много слов, которые можно использовать для описания этой общей черты ёкаев: промежуточность, гибридность, неоднозначность, пограничность, — но позвольте предложить «заполнение пустоты». Заполнение зоны неопределенности между зонами определенности. Это может означать объединение различных и, возможно, кажущихся несовместимыми элементов в новое целое. Вместо пустого, лишенного смысла пространства появляется нечто противоположное: место коммуникации, сочетания и контакта. Зона неопределенности — пространство, где создаются значения.

Пространство и время

Концепция заполнения пустоты также помогает ответить на вопросы о том, где и когда появляются ёкаи. Хотя ответы зависят от конкретного ёкая, мы можем сделать несколько обобщений. Ёкаи, как правило, появляются между границами и на границе. Я помню, когда впервые услышал о камаитати — ласке с серпом — от подруги-японки, которая познакомилась с этим ёкаем еще в детстве. На вопрос, где он живет, она загадочно ответила, что он обитает в «промежутках между часами».

Ёкаи любят мосты, тоннели, перекрестки и границы. Места, которые вроде бы никто не контролирует и которыми никто не владеет. Руководство не определено. Мост — это ни земля, ни вода, ни один берег реки, ни другой. Тоннель — темный узкий проход, через который вы почти волшебным образом переноситесь в мир, отличный от того, который покинули. А перекресток — точка, где можно пойти разными путями, пространство, требующее принятия решения, где оно имеет последствия. Все эти промежуточные пространства опасны именно потому, что являются зонами неопределенности. Это пространства перемен и потенциала, перехода из одной области в другую, который иногда становится буквальным, как переход с одного берега реки на другой или из одного города в другой. Но такое движение легко согласуется с метафорическим: места перехода могут стать порталами в потусторонний мир ёкаев.

Точно так же ёкаи могут появляться в разное время суток, но в целом они, по-видимому, наиболее активны в сумеречные часы: смутный, туманный, серый период между дневным светом и ночной темнотой. Янагита Кунио подчеркивал это в нескольких эссе, посвященных словам «тасогарэ» и «каватарэ», которые означают «сумерки». Он утверждает, что прежде они означали что-то вроде «кто ты?» и «что это за лицо?». Они произносились в сумерках, когда вы уже не могли узнать человека, идущего навстречу. В зависимости от ответа вы могли решить, является ли приближающийся к вам крестьянином, пришлым или, возможно, ёкаем[157]. В зоологических терминах многие ёкаи были бы известны как сумеречные животные — в отличие от тех, кто ведет дневной или ночной образ жизни, они склонны ко времени между светом и тьмой.

И снова ёкаи возникают из пространств и времени между существующими структурами, между «здесь» и «там», между днем и ночью, когда нет ничего определенного. В философском понимании логики «закон исключенного третьего» предполагает, что для любого утверждения есть только два возможных варианта: истина или ложь. Третьего не дано. Но, конечно, промежуточное пространство-время, в котором процветают ёкаи, и есть эта исключенная середина, в которой кроется возможность третьего, ранее невообразимого выбора. Эта исключенная середина является зоной неопределенности не из-за отрицательного значения, связанного с неопределенностью, а из-за ее потенциала. Определенность может ограничивать видение и препятствовать переменам. Неопределенность заставляет нас посмотреть на мир иначе и открывает новые возможности.

Разнообразие и изобилие

Если таковы некоторые принципы взаимодействия людей с ёкаями, то едва ли удивительно, что мир ёкаев отличается разнообразием и изобилием. Вариативность присуща любому фольклорному явлению, и ёкаи не исключение. Их разнообразие поражает воображение. Они происходят как из местных, так и из иностранных источников, основаны на смеси историй прошлого и проблем современности, на верованиях общества и индивидуальном творчестве, визуальных образах, новаторских нарративах, игре слов и деловой хватке. Мало того что существуют тысячи местных ёкаев, которые живут только в определенных небольших сообществах или известны только одной группе людей, но даже такой ёкай, как каппа, известен под десятками разных названий (конечно, возникает вопрос, как определить, что такое настоящий каппа).

Из-за такого разнообразия и вариативности количество ёкаев производит впечатление — повторяющееся число сто отражает это изобилие. Радует и в то же время пугает понимание, что их становится только больше. И если ёкаи часто представляют собой комбинацию черт других существ (животных, людей и т. д.), то, конечно, таких комбинаций бесконечно много — и их относительно легко представить. Хотя в этой книге основное внимание уделяется ёкаям в фольклорном контексте, у них много возможных вариантов происхождения — о некоторых мы никогда не узнаем, а другие можем однозначно отнести к конкретному человеку. Неслучайно, что