Это Спарта! Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла - Филипп Матышак

цивилизованным, чем современные им греки. В частности, лидийцы изобрели такую полезную технологию, как чеканка монет, и уже пользовались ею, тогда как самые прогрессивные греческие государства ее только-только осваивали.

Лидия затмевала другие государства того времени своим богатством — настолько, что огромное состояние ее царей вошло в поговорку, и даже сегодня многие наши современники с особым придыханием произносят крылатое выражение «богатый, как Крез». Однако при всей щедрости даров, которые провидение в своей милости изливало на Лидию, ее царю Крезу было не до забав. Причина его горестных тревог черной тучей сгущалась на востоке, где посреди Мидийской пустыни[62] набирала силу новая империя, грозившая превзойти могуществом когда-то великие, но канувшие в прошлое Вавилонскую и Ассирийскую империи. Этой нарождающейся силой была Персия; и Крез вполне разумно рассудил, что было бы неплохо разбить ее, пока она не вошла в полную силу. Такое решение подвигло его обратиться к Спарте с просьбой о союзе, и, польщенные тем, что из всех эллинов лидийский царь выбрал в союзники именно их, спартанцы согласились. Взаимную доброжелательность двух держав скрепил щедрый дар царя Креза. Спартанцы давно мечтали воздвигнуть богу Аполлону статую из чистого золота. Когда они прибыли в Лидию, чтобы купить драгоценный металл, Крез просто подарил им его.

Обезопасив свой западный фланг, Крез обратился к Дельфийскому оракулу за советом, правильно ли будет с его стороны напасть на Персию. В ответ оракул сделал свое самое знаменитое прорицание, что, если царь Крез вступит в войну с Персией, он разрушит великое государство. Как и всегда, оракул нисколько не погрешил против истины, вот только надо было правильно истолковать его пророчество. И Крез на своем печальном опыте убедился в этом: когда он покидал свой догорающий дворец в Сардах, на него снизошло понимание, что он действительно разрушил великое государство — свое собственное. Персия покорила Лидию, а вскоре под ее пятой окажутся остальные территории Малой Азии и Египет.

Пройдет время, и Персия приобретет большое влияние на внешнюю политику Спарты, а пока собственная первая проба сил на поприще международной дипломатии оставалась у той где-то на периферии внимания. Спартанцы мало чем могли помочь царю Крезу, поскольку в очередной раз с головой погрузились в события на своем заднем дворе, на Пелопоннесе.

Но прежде чем переходить к этим внутрипелопоннесским событиям, хотелось бы привести одну маленькую подробность союза Спарты с Лидией, поскольку она очень ярко характеризует поведение спартанцев за рубежами их отечества. Желая отблагодарить Креза подарком за предложение союзничества,

лакедемоняне изготовили медную чашу для смешивания вина, украшенную снаружи по краям всевозможными узорами, огромных размеров, вместимостью на 300 амфор. Впрочем, эта чаша так и не попала в Сарды по причинам, о которых рассказывают двояко. Лакедемоняне передают, что на пути в Сарды чаша оказалась у острова Самоса. Самосцы же, узнав об этом, подплыли на военных кораблях и похитили ее. Сами же самосцы, напротив, утверждают: лакедемоняне, везшие чашу, прибыли слишком поздно и по пути узнали, что Сарды взяты [персами], а Крез пленен. Тогда они будто бы предложили продать эту чашу на Самосе, и несколько [самосских] граждан купили ее и посвятили в храм Геры. Возможно также, что люди, действительно продавшие чашу, по прибытии в Спарту объявили там, что их ограбили самосцы. <…> Так-то обстояло дело с чашей для смешивания вина[63].

Можно небезосновательно предположить, что умыкание предназначенной в дар Крезу чаши стало естественным следствием спартанского воспитания — недаром мальчишек приучали проявлять смекалку и расценивать удачное воровство как похвальное деяние. Не исключим и того, что самосцы действительно лихо промышляли пиратством. Однако заметим, что случай с чашей — далеко не последний пример подозрительно неэтичного поведения, которое спартанцы позволяли себе, находясь вдали от глаз эфоров.

Вообще же судьба не доехавшей до адресата чаши волновала спартанцев не в пример меньше, чем судьба Фиреи, маленького городка в нижнем Пелопоннесе, господствовавшего над полосой восточного побережья восточного же когтя полуострова. Спартанцы очень стремились захватить эту полоску побережья вместе с Фиреей, чтобы перекрыть аргивянам доступ к острову Кифера, который ночным кошмаром преследовал Хилона в его думах о безопасности спартанского отечества.

Уверенные в своей новоприобретенной военной мощи, спартанцы дерзко вступили на равнину Фиреи и «пригласили» ее народ влиться в Спартанское государство. Но прежде чем фирейцы приняли предложение, от которого не видели никакой возможности отказаться, аргивяне быстренько собрали армию и ускоренным маршем двинулись противостоять спартанской оккупации. За этим последовал один из, пожалуй, самых диковинных эпизодов в военной истории. Противоборствующие стороны терзались некоторыми сомнениями: аргивян беспокоило, как бы чего не учудили коринфяне; спартанцы не совсем ясно представляли себе, какую часть сил им понадобится отправить в помощь Крезу. Обе армии не желали нести крупных потерь, неизбежных при генеральном сражении. Между двумя лагерями взад-вперед засновали парламентеры, и в результате стороны договорились, что каждая выставит по отряду из 300 отборных воинов в качестве своих представителей. Так что вместо самих армий в бою сойдутся эти две дружины, и проигравшая сторона признает поражение, как если бы армии воевали в полном составе.

Это сражение вошло в историю под названием «Битва 300 чемпионов» и обычно датируется 546 г. до н. э. Аргивяне и спартанцы отвели свои армии подальше от места сражения, дабы их воины, перевозбудившись от вида драки, не вздумали броситься на помощь своим. Условия его отличались суровой простотой. Чемпионы будут сражаться до тех пор, пока одна сторона полностью не перебьет другую. Последний, кто останется в живых, принесет победу своей армии.

И началась жестокая кровавая рубка, которая закончилась только после наступления ночи. На поле боя лежали 597 убитых; среди них было 299 спартанцев, у аргивян же в живых остались двое. Считая себя единственными, кто выжил в сражении, эти двое выбившихся из сил аргивян, пошатываясь, уковыляли с поля боя в лагерь, дабы принести своим весть о победе. Жаль только, что в темноте они не заметили одного раненого спартанца — то ли он просто прикидывался убитым, то ли раны лишили его чувств и со стороны он казался мертвым. Когда этот спартанец по имени Офриад очнулся и увидел, что в одиночестве остался на поле боя, он проделал то, что традиция велела проделывать воинам той стороны, которая одержала победу. Он сорвал доспехи с трупа ближайшего аргивянина и соорудил из них «трофей»: повесил их на ствол дерева вместе с оружием убитого, чтобы все сразу поняли, что их бывший владелец проиграл битву.

Наутро обе армии вернулись на поле сражения чемпионов и между ними разгорелся спор. Аргивяне настаивали, что победу одержали они, раз у них остались в живых двое воинов. Спартанцы надменно