Это Спарта! Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла - Филипп Матышак

судя по всему, не потрудились с ним ознакомиться. Вместо того чтобы их обескуражить, вторжение их только рассердило. Собранная ими армия заставила вздрогнуть нападавших, живо напомнив тем, что Аттика была тогда одним из крупнейших и самых многонаселенных государств Греции. Видя, что афиняне готовы к драке и жаждут ее, коринфское войско оробело. Потому что одно дело — попугать противника силой и совсем другое — ввязаться в реальный бой и сложить головы ради того, только чтобы снова накачать сдувшееся эго царя Клеомена. И коринфяне известили спартанского царя, ошеломленного и негодующего, что отправляются по домам.

С того момента события развивались стремительно. Соправитель Клеомена царь Демарат из рода Еврипонтидов настаивал, что коринфяне правы и что он тоже не видит смысла рисковать спартанской армией в никому не нужном сражении. Их раздора с Клеоменом оказалось достаточно для остальных членов союза и особенно для тех, кто с неохотой присоединился к экспедиции. Да, они принесли клятву подчиняться на войне Спарте, но ее цари разошлись во мнениях, и союзники решили, что вправе сами выбрать, какому из них повиноваться. Они проголосовали за Демарата, причем проголосовали ногами. И в самое короткое время громадная устрашающая военная сила Клеомена растаяла, как снег весной.

Афиняне испытали чуть ли не разочарование, поскольку уже выбрали поле для сражения, но оказалось, только для того, чтобы наблюдать, как разбегается армия неприятеля. Хорошо хоть, что беотийцам не удалось уйти далеко, поскольку их Беотия соседствовала с Аттикой. На них-то афиняне и обрушили всю силу своего гнева, а заодно на халкидян, примкнувших к беотийцам в призрачной надежде, что им будет безопаснее унести ноги. Афиняне одержали победу, и ее эхо прокатилось по всей Греции. Триумф укрепил поддержку их едва оперившейся демократии, поскольку вся Греция увидела, чего способен достичь сплоченный афинский народ.

Провал имел резонанс и в Спарте: помимо того что народ, как никогда прежде, разуверился в Клеомене (сегодня мы бы сказали, что его акции рухнули до исторического минимума), раздор между царями на поле боя побудил эфоров внести поправку в основной закон Спартанского государства. Эфоры постановили, что отныне и впредь в военных походах армией станет командовать только один из царей. Это обеспечит единоначалие и позволит избежать конфузов, подобных недавнему, а у Спарты всегда будет в запасе царь на тот случай, если произойдет ужасное и армия вместе со своим главнокомандующим поляжет на поле боя.

ИОНИЯ

Ионийская Греция составляла ту часть греческого мира, что занимала Эгейское море и западное побережье Малой Азии[70]. Ионией она называлась потому, что большинство ее жителей принадлежали к ионийскому племени; и вся Греция тех времен считала, что ионийские города на востоке ее мира основали беженцы из материковой Греции, которых в «темные века» согнали с их родных мест вторгшиеся дорийские племена.

Современная археология доказала лишь частичную правоту этих античных представлений, установив, что ионийские города появились еще до «темных веков», однако убежденность греков классической эпохи в том, что ионийцы спасались от нашествия дорийцев, имела большое значение. Из-за этого дорийцы и ионийцы, две самые крупные этнические группы, издавна относились друг к другу с изрядной долей подозрительности и антипатии. Что обернулось неприятностями, когда над всей Грецией нависла общая угроза.

Этой угрозой стала Персия, которая наливалась мощью к востоку от реки Тигр и при правлении сменявших один другого талантливых правителей неуклонно расширялась на запад, а к середине VI в. до н. э. распространила свои владения до Средиземноморья. Как отмечалось выше, Персия уже прибрала к рукам Лидию, богатейшее царство, где правил легендарный царь Крез. Следом за ней Персия захватила Египет — государство, которое на протяжении 2500 лет сохраняло независимость и собственных правителей-фараонов. Так что Персидской империи, легко проглотившей Лидийское царство и Египет, не пришлось особо напрягаться, когда она нацелилась на греческие города Малой Азии и восточного побережья Эгейского моря. Они стали легкой добычей не в последнюю очередь из-за политической раздробленности, что дало возможность персам захватывать их постепенно, один за другим.

Персы, нельзя не отметить, в целом были правителями терпимыми и более-менее покладистыми. Они позволяли греческим городам самоуправление, хотя, следуя общепринятой в VI в. до н. э. практике, для фактического управления везде ставили собственных правителей-тиранов. Но греки привыкли к тому, что каждый греческий полис пользуется полной, ничем не ущемленной независимостью, и клокотали от злобы на персидских господ. Кончилось тем, что греки подняли восстание, и, как ни парадоксально, на это их вдохновил один из тех персидских тиранов, кто был поставлен управлять ими. Он провалил одну военную операцию и в страхе потерять должность подстрекнул вверенный ему народ поднять бунт, вскоре полыхнувший и превратившийся в большой пожар.

Будучи ионийцами, афиняне видели себя естественными предводителями всех ионийских греков и, присоединившись к бунту, вскоре встали в его главе[71]. В 498 г. до н. э. объединенные силы афинян и ионийцев вошли в столицу одной из провинций Персии Сарды (прежде бывшую столицей Лидии), разграбили и сожгли ее дотла. Такого вопиющего события не мог оставить без серьезного внимания персидский царь царей по имени Дараявауш, известный западным историкам под именем Дарий I (550–486 гг. до н. э.). Дарий обратил взор на запад и велел своим полководцам не только подавить восстание, но и всерьез присмотреться к материковой Греции за пределами того очага, откуда исходила поддержка восставших.

В четыре последующих года персы методично громили ионийских мятежников. В их политике грубая сила, с какой они подавляли сопротивление, причудливо сочеталась с удивительной мягкостью при урегулировании дел после того, как бунтари оказывались сломлены. Поскольку поставленные царем царей тираны на местах показали себя плохими правителями, персы согласились, чтобы в греческих городах главенствовала местная олигархия, а в тех, где горожане особо настаивали, даже позволяли демократическое правление. К тому же персы начали проявлять неподдельный интерес к религии и культуре греков, и на этой почве учащались смешанные браки между греками и персидской знатью.

Однако Дарию было не отказать в хорошей памяти — пускай он прощал обиды, но уж точно не забывал их. Мало того, одному из своих рабов Дарий предписал ежедневно делать ему напоминания: «Повелитель, помни об афинянах». Царь царей имел свои счеты к материковым грекам и потому не успокоился бы до тех пор, пока они не приняли бы капитуляцию. Во исполнение чего до 490-х гг. царь разослал своих глашатаев по государствам материковой Греции с требованием «земли и воды», что было равносильно признанию их покорности Персии. С одним из этих глашатаев мы познакомились в первой главе, когда он прибыл в Лаконику.

Не лучшее время выбрал перс, чтобы явиться в страну. Он оказался в Спарте, когда жители ее все еще жгуче переживали