Любовные драмы сестёр Гончаровых - Лариса Андреевна Черкашина

конскую сбрую, женские седла для всех сестёр и одно, мужское, для Пушкина. По её письму можно узнать, что на Полотняном имелась некая породистая кобыла по кличке Матильда, любимица Таши.

Просьбу Дмитрий не замедлил исполнить, и праздная публика не раз любовалась явлением в живописных окрестностях трёх грациозных амазонок. Восторги публики, особенно её мужской половины, не могли не льстить сёстрам.

В письме Александры промелькнуло однажды имя старого знакомца, светского льва князя Мещерского: «Да, знаешь ли ты, что Платон Мещерский поселился здесь. Не думай, что это имеет какую-нибудь связь с только что сделанными размышлениями (о петербургских женихах. – Л.Ч.), нет, мне он вдруг в голову пришёл».

Не потому ли, что князь Платон Мещерский – бывший поклонник младшей сестры? И некогда его ухаживания за Натали заставляли ревновать самого Пушкина – соперник достойный: князь Платон молод, пригож, богат.

…Пролетело лето, семейство Пушкиных-Гончаровых вернулось в Петербург. И Александра погрузилась в привычное для себя состояние меланхолии: «Так грустно иногда приходится, что мочи нет; не знаю, куда бы бежала с горя. Только не на Завод. Кстати, что это у тебя за причуды, что ты хочешь нас туда вернуть? Не с ума ли сошёл, любезный братец…»

Значит, Дмитрий Николаевич в то время полагал, что его сёстрам будет лучше в фамильной усадьбе, и приглашал их перебраться вновь в Полотняный. Но отчего так? Не из-за их ли частых сетований на судьбу?

Вот и безжалостный «автопортрет» Сашеньки, вылившийся однажды из-под её пера: «А знаешь ли, я не удивлюсь, если однажды потеряю рассудок. Ты себе не представляешь, как я переменилась, раздражительна, характер непереносимый, мне совестно окружающих людей. Бывают дни, когда я могу не произносить ни слова, и тогда я счастлива; надо, чтобы никто меня не трогал, не разговаривал со мною, не смотрел на меня, и я довольна».

Словно опомнившись, резко обрывает себя: «Полно говорить вздор!»

То правда, характер у Азеньки отнюдь не ангельский, в чём она искренне признаётся и, похоже, раскаивается.

Но вот другое её откровение, сделанное тотчас после болезни: «Я не могу не быть благодарной за то, как за мной ухаживали сёстры, и за заботы Пушкина. Мне, право, было совестно, я даже плакала от счастья, видя такое участие ко мне, я тем более оценила его, что не привыкла к этому дома».

Верно, более всех в семье, видя резкие скачки в настроении Александрины, страдала Натали. Ей больно за сестру, но чем она может помочь ей? Кроме того, сколько иных тревог заставляют горько сжиматься её сердце, то дети болеют, то печален муж, которому так порой несладко… К тому же вечная нехватка денег!

Да и Александра заверяет брата о почти финансовом крахе в семье Таши: «Что касается денег за бумагу, то Пушкин просит передать, что он их ещё не получил и что даже когда они у него будут, он ничего не может тебе уплатить вперёд в настоящее время».

Грустно Пушкину, нерадостно Таше, безотрадно и ей. Но уже через месяц настроение Сашеньки чуть-чуть выравнивается. Возможно, благодаря встречам с Аркадием Россетом. Но он опять медлит с решением. И столь долгожданные для мадемуазель Александрины слова замирают на его устах.

«Мы очень приятно проводим время то у Карамзиных, то у Вяземских, дня не проходит, чтобы мы туда не ходили, – признаётся она брату. – И общество действительно очаровательное; одна беда: множество мужчин, но все юноши, нет подходящей партии, и выходит, что из пустого в порожнее переливаем, больше ничего».

Но время протекло, настала перемена…

Право, мысль о замужестве не покидает обеих сестёр. И как ни скрывает Александра боль и разочарование, как ни насмешничает над собой и Катей, чувства те зримо проступают на пожелтевшем листе добротной гончаровской бумаги.

Роковые дни

Оба, и Александра Гончарова, и Аркадий Россет, стали невольными свидетелями последних дней жизни Пушкина, томительных и скорбных. И оба они, сколь могли, пытались сгладить ту несносную для поэта ситуацию.

Три амазонки. Неизвестный художник. 1830‐е гг.

Александрине ведомы были «чудесные» обстоятельства замужества Кати, те злокозненные интриги, что велись против Пушкина и Натали, и ныне канувшие в Лету. Иначе вряд ли явилось её откровение: не может она без мучений и ужасной тоски видеть «то, что происходит в этом подлом мире».

После столь внезапной свадьбы Катрин Александра, хоть и считала себя покинутой – всё же легче коротать безрадостные дни с такой же незамужней сестрой, – не прекратила встреч с ней. И была вхожа в дом Геккернов. Но, по её же признанию, «не без довольно тягостного чувства». Визиты те были более важны для Кати, потому-то, преодолевая неприязнь к её молодому супругу и новоявленному «свёкру», Александра переступала порог их дома.

Похоже, Пушкин понимал её чувства и не лишал свояченицу своей дружбы. Более того, он откровенен с Александриной, делясь с ней опасениями, что ловелас Дантес не женится-таки на бедной Коко.

Только ей, Александре (единственной из семьи!), Пушкин счёл нужным поверить фатальную тайну: в тот злосчастный день – 26 января 1837‐го – он отправил письмо-вызов барону Геккерну: дуэли не избежать!

По сей день не стихают споры об одном письме Густава фон Фризенгофа. «Ваша тётка (Александра. – Л.Ч.), – повествует барон племяннице, – перед своим чрезвычайно быстрым отъездом на Завод после катастрофы была у четы Геккерн и обедала с ними. Отмечаю это обстоятельство, ибо оно, как мне кажется, указывает, что в семье и среди старых дам, которые постоянно находились там и держали совет, осуждение за трагическую развязку падало не на одного только Геккерна, но, несомненно, также и на усопшего».

Что за старые дамы, державшие совет в доме Геккернов, эдакие «судьи в чепцах»?! Письмо барона явно наводит на мысль, что Александрина навещала Катю и её мужа после смерти Пушкина. И чуть ли заодно с Геккернами не осуждала убитого поэта за поединок?!

По счастью, нашлись доказательства, опровергающие сие послание, составленное спустя полвека после злосчастной дуэли. К тому же не очевидцем событий! Александра Гончарова действительно навещала сестру, обретшую заветное обручальное кольцо, обедала в её доме, да вот только до 27 января 1837 года!

И уж никак не могла она, видя невыносимые страдания бедной Таши – её страшные конвульсии, призывные крики по ночам и дневные рыдания, – бывать в доме убийцы Пушкина. С её прямотой и преданностью памяти поэта то было невозможным, предательство несовместимо с душевным строем Александрины.

В те зимние дни впервые трагическим