Любовные драмы сестёр Гончаровых - Лариса Андреевна Черкашина

у нас лясы. Что касается меня, то я была только у Мари Валуевой, Карамзиных и Мещерских. Со всех сторон я получаю приглашения, но мне пока не хочется выезжать, да и туалетов у меня ещё мало».

А уже в начале следующего, 1839 года в жизни Александры Гончаровой произошло знаковое событие (увы, не на любовном фронте!): благодаря хлопотам тётушки Загряжской она получила заветный шифр, пополнив ряды фрейлин императрицы Александры Фёдоровны. Но не переехала во дворец, а осталась жить с сестрой и её детьми.

На вензель, двум сестрицам данный…

В апреле одна из приятельниц сестриц сообщит ту новость в Сульц. Верно, Екатерина Дантес-Геккерн не без любопытства читала эти строки, напоминавшие ей столь недавнее её дворцовое прошлое: «Александрина получила шифр по просьбе тётки-покровительницы. Александрина сделала свой первый выход ко Двору в Пасхальное утро. Она выезжает и бывает иногда на балах, в театре, но Натали не ездит туда никогда».

Отклик Екатерины доброжелательным не назовёшь: «Слышала об этом стороною, что Александрина стала совершенною сумасбродкою, говорят, что получение шифра совсем вскружило ей голову, что она стала невероятно надменной».

А вот младшая Таша с радостью замечает перемену в сестре: «Мадемуазель Александрина всю масленицу танцевала. Она произвела большое впечатление, очень веселилась и прекрасна как день». Александра расцветала буквально на глазах. И куда делась её чёрная меланхолия?! Быть может, она связывала свои успехи при дворе с надеждой возвыситься в глазах Аркадия? Справедливо полагая, что эти изменения в её судьбе подвигнут робкого воздыхателя сделать важный шаг.

Минуло два года после трагедии. Явились обстоятельства, которые легко могли отмести прежние злобные наветы: сама императрица незримо «взяла под крыло» Александру! Ведь барышня с запятнанной репутацией никак не могла бы стать фрейлиной государыни, но мадемуазель Гончарова удостоилась сей чести. Более того, императрица Александра Фёдоровна, встретив её на балу у Кочубеев, изволила ласково с ней говорить.

Александрина польщена вниманием и другой августейшей особы – на дворцовом рауте великий князь Михаил Павлович, брат императора, вёл с нею светский разговор. Значит, Сашенька Гончарова могла высоко держать голову!

«Я уже была на нескольких балах, в театре и прошу тебя верить, что я в высшей степени блистательна», – уверяет она брата Дмитрия. Редкостное признание, сорвавшееся с её уст. Единственно, что тревожит фрейлину императрицы, – нужда в дорогих бальных нарядах. Отныне она должна выглядеть достойно, а посему в Полотняный летят её просьбы брату Митеньке, – прислать денег на красивые и модные туалеты. Быть может, не без затаённой мысли: с их помощью скорее пленить сердце Аркадия.

Аркадий Россет, хоть и был влюблён в умницу Сашеньку, но так и не решился предложить ей руку и сердце. Отчего же? Возможно, его любовный пыл охладил трезвый расчёт, барышня Гончарова, увы, бесприданница, какой некогда была и любимая сестра. А для него, небогатого дворянина, прапорщика лейб-гвардии Конной кавалерии, факт сей представлялся значимым.

Нет, нет, не должен я, не смею, не могу

Волнениям любви безумно предаваться;

Спокойствие моё я строго берегу

И сердцу не даю пылать и забываться…

Потом уже, после смерти Пушкина, Александра почти на два года покинула Петербург, уединившись в Полотняном Заводе, где и делила с Ташей все тяготы её вдовьей жизни. Да, это так, поступившись счастьем, Александра принесла в жертву младшей сестре свою молодость.

За невыносимо долгие для влюблённых два года разлуки чувства Россета (в отличие от Александры!) охладели, и желанного для Сашеньки замужества так и не свершилось…

Первые пушкинисты – Пётр Бартенев и Яков Грот – успели записать со слов Аркадия Россета рассказы о встречах с поэтом.

О своей любви к Александре Гончаровой он с присущим ему благородством умолчал, зато признался, что «полюбил» Пушкина, был у него «домашним человеком» и о поэте «вспоминал… с особенной теплотою».

Вне всяких сомнений, с не меньшим жаром на склоне лет Аркадий Осипович вспоминал Александрину, давние свои тайные муки и неосуществлённые желания.

Как сложилась его дальнейшая жизнь уже без милой Сашеньки?

В то самое время, когда она, не наречённая невеста, грустила в своём калужском имении, Аркадий Россет печатал по военной стезе строевой шаг. В декабре 1838 года (Александра вновь в Петербурге) он произведён в штабс-капитаны. Ещё через год – в капитаны и жалован за усердие в службе бриллиантовым перстнем!

Словно некий злой рок тяготел над влюблёнными. Капитану Россету дан приказ: инспектировать части артиллерийских гарнизонов Сибирского и Оренбургского корпусов, его не было в Петербурге долгих пять месяцев.

…А значит, воспоминания о Сашеньке начинали таять.

Встречи их имели место и позднее, чаще всего у Карамзиных и Валуевых, петербургских приятелей Пушкина. Ироничный Пётр Вяземский (его дочь княжна Мария замужем за графом Петром Валуевым) не упускает случая подтрунить над затянувшимся ухаживанием Аркадия Россета. И делает то со свойственными ему остроумием и весёлостью:

«Вчера всевозможные Петры обедали у Валуевых… Хотя Россетый и не Пётр, но всё-таки считаю не излишним доложить, что и он изволил кушать и даже выпил одну рюмку шампанского, задумавшись с глазами навыкате, и произнёс какое-то слово вполголоса. Мне послышалось: Александ… Впрочем, удостоверить не могу»;

«Аркадий Осипович Россети очень был тронут нежным воспоминанием одной персоны (тут другая… изволила затянуться пахитоской и сказать: как он мил, этот Аркаша!)».

Те письма князя, датированные июнем – июлем 1841‐го, предназначались для глаз обеих сестриц: Александрины и Натали, гостивших тем летом в Михайловском. Думается, Пётр Андреевич хотел подбодрить Сашеньку, – нет, Аркадий Россет её не забыл, не стоит отчаиваться! Однако в тот год ей минуло тридцать…

Ничего не изменилось и по возвращении в Петербург. Жизнь обеих сестёр по-прежнему тиха и уныла. Строки из письма Натали: «Мы остались вдвоём, читали каждая в своём углу. Нами овладела такая чёрная меланхолия, что я готова была плакать весь вечер. Что касается Саши, то её и голоса почти не слышно. Что это – предзнаменование несчастья или счастья? Будь что будет, во всяком случае – да будет воля Божия».

Грусть молодой вдовы объяснима, ещё так свежи воспоминания о погибшем муже. Но Александра… И кому же повествует о «чёрной меланхолии» увядающей невесты младшая сестра? Своей приятельнице баронессе Наталии фон Фризенгоф, чьи фамилия и титул в будущем по законному праву жены перейдут Сашеньке Гончаровой. Ну, не мистика ли?!

Слышен голос и самой Александры: «Мы иногда бываем обе, и Таша и я, в таком тоскливом настроении, что малейшее проявление интереса к нам со стороны близких так живо чувствуется: поверь мне, ты имеешь дело