Любовные драмы сестёр Гончаровых - Лариса Андреевна Черкашина

образом соединились имена Пушкина и Лермонтова. Петербург взбудоражен страшной вестью о кончине поэта и одновременно – безжалостным приговором его убийцам, грозной элегией «Смерть поэта»:

И вы не смоете всей вашей чёрной кровью

Поэта праведную кровь!

Вот голоса современников, расслышанные в начале февраля тридцать седьмого:

Александр Тургенев: «Стихи Лермонтова прекрасные»;

Граф Александр Бенкендорф: «Вступление к этому сочинению дерзко, а конец – бесстыдное вольнодумство, более чем преступное»;

Николай Любимов: «Из появившихся стихов на его смерть замечательнее прочих Лермонтова»;

Император Николай I: «Приятные стихи, нечего сказать… Пока что я велел старшему медику гвардейского корпуса посетить этого господина и удостовериться, не помешан ли он; а затем мы поступим с ним согласно закону»;

Софья Карамзина: «Вот стихи, которые сочинил на его смерть некий господин Лермонтов, гусарский офицер. Я нахожу их такими прекрасными, в них так много правды и чувства, что тебе надо знать их. <…> Мещерский принёс эти стихи Александре Гончаровой, которая попросила их для сестры, жаждущей прочесть всё, что касается её мужа, жаждущей говорить о нём, обвинять себя, плакать».

Что ж? веселитесь… Он мучений

Последних вынести не мог:

Угас, как светоч, дивный гений,

Увял торжественный венок.

В письме к брату Софья Карамзина упоминает Александру, желавшую достать те стихи, о которых говорил весь Петербург. Именно она принесла ходившие по рукам в списках лермонтовские стихи в дом на Мойке, и она же сочла нужным вручить их обезумевшей от горя младшей сестре. Знала, что читать Натали будет мучительно больно, но гневные строфы неведомого ей Лермонтова будут целительны для страждущей души. Подобно горькому, но сильному лекарству.

Убит!.. К чему теперь рыданья,

Пустых похвал ненужный хор

И жалкий лепет оправданья?

Судьбы свершился приговор!

О чём думала, в чём упрекала себя молодая вдова, вновь и вновь повторяя те горестные строфы. Вероятней всего, рыдала… То было первое, пока ещё заочное знакомство Натали с Лермонтовым. Будет и другое…

Старшая Екатерина, баронесса Дантес-Геккерн, ещё в Петербурге, и она слышала о лермонтовских стихах, произведших столь оглушительный эффект. Верно, читала и эти строки:

Его убийца хладнокровно

Навел удар… спасенья нет:

Пустое сердце бьётся ровно,

В руке не дрогнул пистолет.

Но что ей до того? Все помыслы – лишь о нём, её бедном «безвинном» Жорже!

Не мог щадить он нашей славы;

Не мог понять в сей миг кровавый,

На что он руку поднимал!..

Да и эти полные презрения к французу-убийце строки не тронули сердца баронессы Дантес-Геккерн!

Александра верна памяти поэта. Ведь не побоялась разыскать вольнодумные и опасные стихи (чему есть августейшая резолюция!), принести их в осиротевший дом. При жизни Пушкина многие усматривали в её дружестве с поэтом… интимную связь. Свидетельством тому досужие доводы, но вряд ли они честны и правдивы.

Доверимся чувству: нет, не мог Пушкин, оберегая честь семьи, плести интрижку со свояченицей, да ещё в стенах собственного дома! Но тёмные слухи, сплетни, толки, намёки, – увы, вся та паутина лжи и зависти, опутавшая жизнь поэта, осталась в дневниках, мемуарах, старых письмах близких и чужих ему людей.

Александра Гончарова. Художница Н. Фризенгоф. 1841 г.

Страсти по золотой цепочке

Нет, речь не о поэтической «златой цепи», а золотой цепочке от нательного крестика, что и по сей день приводит нетвёрдые умы в замешательство либо в смятение.

Так, в начале прошлого века Пётр Бартенев делится «сенсацией» с пушкинистом Щеголевым: «Княгиня Вяземская сказала мне, что раз, когда она на минуту осталась с умирающим Пушкиным, он отдал ей какую-то цепочку и попросил передать её от него Александре Николаевне. Княгиня исполнила это и была очень изумлена тем, что она, принимая этот загробный подарок, вся вспыхнула, что и возбудило в княгине подозрение».

Среди записей Бартенева достоянием читателей стал и другой рассказ, записанный им со слов четы Вяземских: «Потом взял (Пушкин) у неё (Александры) цепочку и, уже лежа на смертном одре, поручил княгине Вяземской возвратить ей эту цепочку, но непременно без свидетелей. <…> По кончине Пушкина кн. Вяземская исполнила это поручение его и прибавила, что он приказал отдать цепочку именно без свидетелей. Та вспыхнула, и сказала: “Не понимаю, отчего это!”»

Другая история. Однажды Пушкин попросил у Ази её кольцо с бирюзой (а ведь бирюза считалась оберегом от насильственной смерти, и поэту то было ведомо), какое-то время не снимал его с руки и после вернул кольцо владелице. Что за странная прихоть? Ведь у Александра Сергеевича был перстень с бирюзой, подаренный ему Нащокиным. Возможно, просьба поэта к свояченице была обращена прежде того подарка, ведь призрак насильственной смерти от некоей «белой головы» витал давно и над его кудрявой поэтической головой.

Но и золотая цепочка, возвращённая Александре Николаевне поэтом, и бирюзовое кольцо, незримо хранившее тепло пушкинских рук, обратились в святыни. Дорогие её сердцу реликвии она увезла с собой в Австрийскую империю и ревностно сберегала их.

Читатели, открывшие изданный в 1908 году журнал «Новое время» и увидевшие на его страницах эти строки, были весьма взбудоражены: «Раз как-то Александра Николаевна заметила пропажу шейного креста, которым очень дорожила. Всю прислугу поставили на ноги, чтобы его отыскать. Тщетно перешарив комнаты, уже отложили надежду, когда камердинер, постилая на ночь кровать Александра Сергеевича, <…> нечаянно вытряхнул искомый предмет. Этот случай должен был неминуемо породить много толков, и хотя других данных обвинения няня не могла привести, она с убеждением повторяла мне: “Как вы там ни объясняйте, это воля ваша, а по-моему – грешна была тётенька перед вашей маменькой”».

Так Александра Арапова переложила слышанную ей от няни тёмную историю то ли о потерянном крестике, то ли о цепочке для него.

Другое свидетельство, касавшееся «греховности» бедной тётушки, вновь принадлежит её племяннице: «Сама Наталия Николаевна, беседуя однажды со старшей дочерью о последних минутах её отца, упомянула, что, благословив детей и прощаясь с близкими, он ответил необъясненным отказом на просьбу Александры Николаевны допустить и её к смертному одру, и никакой последний привет не смягчил это суровое решение. Она сама воздержалась от всяких комментариев, но мысль невольно стремится к красноречивому выводу».

Так ли это? Ведь много позже барон Густав фон Фризенгоф сообщал племяннице-мемуаристке: «После катастрофы Александра Николаевна видела Пушкина только раз, когда