Любовные драмы сестёр Гончаровых - Лариса Андреевна Черкашина

первого нашего пребывания здесь, стали нашими – Натальи и моими – близкими приятельницами и что у нас была, в особенности к Александрине, большая симпатия, вызванная оценкой её характера. Когда моя Наталья перед своей смертью переехала в город, Александрина, у которой было больше свободного времени, была её постоянной собеседницей, а в последние печальные дни и её неутомимой сиделкой. Естественным последствием этих предшествовавших событий было то, что в течение целой зимы я охотнее всего бывал у Ланских и находился преимущественно в общении с Александриной, с которой одной во всем Петербурге я мог сколько угодно говорить о своей Наталье… и находил утешение и поддержку». Право, письмо-исповедь…

Барон Густав Фогель фон Фризенгоф. Неизвестный художник. 1852 г.

Но вот любопытно, писала к Адольфу фон Фризенгофу и сама Александра. Она уверяет будущего деверя, что, зная привязанность его к брату Густаву и племяннику Грегору (сын-подросток Наталии и Густава), льстит себя надеждой, что добрые те чувства хоть немного будут перенесены и на неё.

Видимо, послание, исполненное самых изысканных и трогательных выражений, тронуло Адольфа, – он благожелательно отнёсся к выбору младшего брата, чем и способствовал скорой его свадьбе.

Став супругой барона-вдовца, Александра Николаевна приняла на себя обязанности мачехи для Грегора фон Фризенгофа, в будущем известного общественного деятеля, основоположника метеорологии в Словакии.

…Сколь много говорят и позднейшие записочки барона-жениха к Александрине! К несчастью, как и он, распрощавшейся с молодостью, но всё ещё милой и привлекательной. Густав не устаёт повторять:

«Я тебя люблю как всегда, а больше или меньше – было бы невозможно»;

«Я тебя обожаю и жду с нетерпением»;

«Правда ли, дорогая подруга моего сердца, что ты меня любишь, как и раньше. Я был бы счастливейшим из мужчин, если бы был совершенно в этом уверен»;

«Я тебя обожаю, я тебя люблю так, как не могу выразить словами, и больше, чем ты меня, хотя ты меня и очень любишь, но невозможно любить меня так, как я тебя люблю».

Лавина чувств нежданно обрушилась на Александру. Возможно ли, что немецкий барон-педант превратился вдруг в пылкого юношу?! Но чудо случилось. Самые ласковые и нежные слова обращены к ней: «ангел моего сердца», «солнце души моей».

А вот как подписывал барон те любовные послания: «Мадемуазель Александрине Гончаровой, самой лучшей из невест» или «Любимейшей из невест». Довольно забавными выглядят те старомодные витиеватые подписи, будто сделанные владельцем некоего восточного гарема!

И наконец-то столь долгожданное послание жениха-барона: «Через месяц, моя Александрина, будет 18 апреля, твоё сердце радуется»!

Но до той желанной записочки, где назван день скорой свадьбы, минет томительных полтора года, полных тревог и ожиданий. Хотя вопрос о замужестве был почти решён и оговорён ещё весною 1851 года, однако Густав фон Фризенгоф в сомнениях: не поторопился ли он с предложением? Ему нужно время, чтобы утвердиться в собственном намерении. Прежде всего, в глазах брата, во мнении тётушек, многочисленных кузин и кузенов.

Нет, в столь важном деле спешка не нужна, а барону мнится, что родные невесты намекают ему на более скорую свадьбу. Стоит вспомнить, что и за невестой Наталией, ставшей его первой женой, Густав Фризенгоф ухаживал долгих пять лет, прежде чем сделал ей предложение!

Однако его любовная страсть к Александре не вяжется с рвением соблюсти светские приличия! Чуткое сердце Наталии Николаевны почувствовало в том некую фальшь: «Но так как он разгневался на меня за то, что я имею неверное представление о его чувствах и считаю его способным забыть всякое приличие и жениться на Сашиньке до того, как минет год, значит, я верно угадала – правда глаза колет. Он хотел бы, чтобы я верила в то, что скорбь его ещё так свежа, но я к ней отношусь спокойно, так как не могу её сочетать с пылкостью его чувств к моей сестре».

В 1851 году Натали со старшими дочерями и Александрой отправились за границу. Не исключено, в том заграничном турне барон вызвался сопровождать сестёр. Так то или иначе, но в июле все они, впятером, наслаждались красотами Вены, родного города жениха.

Из австрийской столицы письма-откровения Натали летят в Петербург, мужу. Ах, как боится она неосторожным словом повредить будущей свадьбе! Пеняет и супругу, что он взял неверный тон в общении с будущим свояком. Барон истолковал разговор с ним, как желание сбыть Александру поскорее с рук, и очень раздражился по сему поводу. «Я тебе больше ничего не скажу, – пишет она Ланскому, – что думаю об их женитьбе; то, что было только простым предположением, было так плохо принято Фризенгофом, который вообразил, что я хочу избавиться от Саши при проезде через Вену, что я рассердилась на вас обоих: на тебя за твою болтовню, на него – за то, что он не воспринял вещи такими, какими они есть на самом деле. Вот причина того, что я вспылила.

Но всё это между нами, я тебя умоляю, я делюсь своими мыслями только с тобой, я даже не буду говорить об этом с Сашей, я так теперь всего боюсь».

Как неожиданно перекликаются чувства Натали с монологом одной из чеховских героинь!

«Милая моя, прекрасная сестра, я всё понимаю; когда барон Николай Львович оставил военную службу и пришёл к нам в пиджаке, то показался мне таким некрасивым, что я даже заплакала… Он спрашивает: “что вы плачете?” Как я ему скажу! Но если бы Бог привёл ему жениться на тебе, то я была бы счастлива».

Удивительно, но даже баронский титул жениха, названный в пьесе Антона Павловича, явился в жизни, но уже – другой «троицы»!

Любящая Натали всячески сглаживала все натянутости и шероховатости – ведь на кону счастье бедной сестры: единственный и последний шанс Сашеньки обмануть судьбу. Но порой и её нервы сдают, она не сдержалась в разговоре с Густавом, «вспылила», по собственному признанию. Верно, и плакала, оставшись одной. Сколько было треволнений по поводу замужества Александры – не счесть! И как не похожа вся та предсвадебная история на любовный роман, скорее, на бюрократический…

Думается, препоны, выдвигаемые боязливым женихом, надуманные и весьма обидные для Александры, били по её самолюбию. Но что же лучше: вновь вернуться в семью сестры и ссориться с её мужем или обрести независимость в замужестве?! Верно, скрепив гордость, она решилась претерпеть унизительное для себя положение.

И уж кому, как не Наталии Николаевне, понять, что творится в душе Александры? Пытается постичь и чувства, что движут её «пылким» женихом? Потому-то на