Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

Я замерла, застегивая последнюю цепочку.

— Ты все-таки что-то понял вчера, да?

Лука посмотрел на меня долгим, непривычно серьезным взглядом.

— Я понял, что нам очень нужны новые платья, Анна Львовна. Потому что в старых умирать — дурной тон. А теперь допивай свой кофе. Нас ждут великие дела и, возможно, очень плохие новости.

Я вышла на кухню, чувствуя, как Узда Асмодея плотно облегает мои бедра, даря обманчивое чувство защищенности. Впереди был долгий день, и почему-то мне казалось, что подвязки — это единственное, что сегодня будет работать по правилам.

— Пойдем, попытаемся поискать ответы в Градской больнице. И я очень прошу тебя остепениться с моими нарядами. Пока мы не решим вопрос с этими несчастными подростками, мне не до разгула, знаешь ли!

— О, зачем ты опять вгоняешь меня в уныние! — снова затарахтел Лука, следуя за мной. — Зеленый шелк, Аннушка! Это будет триумф!

Я спускалась по лестнице, и звук моих шагов казался мне более уверенным, чем обычно. Может, это был кофе. Может — артефакт. А может, я просто привыкала к тому, что в этой жизни сарказм и кружева — лучшее оружие против тьмы.

Глава 22

Больничные коридоры встретили меня привычным запахом карболки, прелой ветоши и того специфического, едва уловимого аромата тлена, который не спутаешь ни с чем, если хоть раз вскрывал грудную клетку в прозекторской. На этот раз путь в заветную палату оказался не таким быстрым.

Чтобы не привлекать лишнего внимания и не выглядеть праздной дамой, сующей нос в чужие истории болезни, мне пришлось три часа изображать смиренную сестру милосердия. Мои руки, привыкшие к скальпелю и тонким манипуляциям, теперь разносили утки, перестилали серое, жесткое белье и обтирали лбы лихорадящих больных в общем отделении. Лука, невидимый для окружающих, ошивался рядом, отпуская едкие замечания по поводу чистоты здешних халатов и моей «новой блестящей карьеры поломойки».

— Аннушка, душа моя, ты только посмотри на этот накрахмаленный чепец, — зудел он над ухом, пока я перебинтовывала ногу какому-то отставному солдату. — Тебе не хватает только смиренного взора и привычки креститься на каждый угол. Хотя, признаю, в этом амплуа ты смотришься куда убедительнее, чем в роли светской львицы. Там у тебя на лице слишком явно написано желание вскрыть собеседнику брюшную полость и посмотреть, что у него внутри вместо совести.

Я молчала, стиснув зубы. Наконец, в дверях показался Алексей. По его усталому и одновременно встревоженному виду было понятно: ночь выдалась тяжелой. Он коротким кивком поманил меня за собой, и мы, миновав анфиладу полутемных залов, оказались в той самой тихой палате, где замерли «фарфоровые дети».

Первым делом я подошла к Андрею. Вчера он был моей последней надеждой, единственным мостиком к сознанию этих детей.

— Андрей, ты слышишь меня? — я склонилась над ним, заглядывая в расширенные зрачки. — Помнишь, мы договаривались? Один раз моргни, если «да». Два раза — если «нет». Ты чувствуешь боль?

Тишина. Мальчик смотрел сквозь меня. Его взгляд был наполнен таким первобытным, застывшим ужасом, что у меня перехватило дыхание. Он видел что-то, чего не видела я. Его веки даже не дрогнули. Он словно превратился в глубоководную рыбу, затертую льдами: живой, но абсолютно недосягаемый.

— Он перестал реагировать сегодня утром, — глухо произнес Алексей за моей спиной. — Просто... ушел в себя окончательно.

Я выпрямилась, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость исследователя, столкнувшегося с неразрешимой задачей.

— Алексей, скажите мне честно, что их объединяет? Вы ведь искали зацепки. Родственные связи, общие обеды, походы в театр?

Алексей устало потер переносицу.

— Ничего, Анна Львовна. Вообще ничего, кроме сословия. Все они — дворяне. Причем, знаете, из тех фамилий, что звучат громко, а в кошельке — медь. Ротмистр уже доложил об этом Победоносцеву. Я услышал это случайно, когда заносил бумаги.

При упоминании Победоносцева у меня по спине пробежал холодок. Если дело дошло до обер-прокурора Синода, значит, запах серы в этой истории почувствовала не только я, но и государственная машина. Или запах переворота?

Это было плохо. Очень плохо. В такие моменты мне нестерпимо хотелось открыться Алексею, рассказать, что я не просто «любопытная дама», а человек, который видит изнанку этого мира. Но я лишь крепче сжала край своей косынки.

— Лука, — позвала я мысленно. — Ты что-нибудь чувствуешь? Узда... она не греется сильнее, не тяжелеет, да и вообще, я к ней привыкла и не чувствую чего-либо.

Бес, который до этого с интересом рассматривал лепнину на потолке, материализовался у изголовья кровати Наденьки.

— Нет, дорогая. Узда здесь вообще не поможет. Она заряжается твоей силой, но не отнимает ее у тебя. Сейчас, когда она больше не греется, она полностью заряжена., но на этих... лежащих без движения детей она не реагирует. Здесь нет активного беса, Анна. Здесь что-то другое. Что-то... застойное. Как болотный газ.

Я снова повернулась к Алексею.

— Сколько у них братьев и сестер? Есть ли учителя, которые приходят в дома? Может, один фехтовальщик на всех или танцмейстер?

— Нет, — Алексей покачал головой. — Мы проверяли. У них разные наставники, разные приходы. Семьи едва сводят концы с концами, какие уж там общие учителя... У Наденьки брат и две сестры, у Александра — младший брат, у Ильи...

— Стойте! — я перебила его, озаренная внезапной догадкой. — Так значит, все они — старшие? Первенцы своих семей?

Алексей замер, перебирая в уме имена. — Да... Вы правы. Все шестеро — первенцы. Но какое это имеет отношение к болезни? Малярия или тиф не выбирают по старшинству.

— Дайте мне дела на каждого из них, — потребовала я, игнорируя его вопрос.

— Какие дела, Анна Львовна? — удивился он. — Это же не уголовное преступление, не отравление. Это медицинский случай! Полиция здесь лишь потому, что пострадали дети известных фамилий. Нет никаких следственных дел.

— Я сама вижу, что не отравление, — сорвалось у меня с языка прежде, чем я успела себя проконтролировать. — Если бы я могла судить... это похоже на некий коллективный транс. Они не спят, они не в коме. Они слушают. Но не нас.

В этот момент небо за окном окончательно прохудилось. Тяжелый, серый петербургский дождь обрушился на город, и крупные капли начали ритмично, с частотой метронома, барабанить по жестяному карнизу. Кап. Кап. Кап.

Алексей отошел к кровати Наденьки. Он