Том 8. Литературная критика и публицистика - Генрих Манн

о достигнутом, чувствовать себя в глубине души все еще бедным и непризнанным и затевать новые бои, если победы даются слишком легко. Его борьба за вступление в Академию{59} была прежде всего расширением поля боя. Прежде он честно ее презирал. Но когда его слава и его могущество оставили ее позади и ничего, кроме официального засвидетельствования фактического состояния его владений предложить ему она не могла, именно тогда он удостоил ее этого безнадежного боя. Он «слишком хорошо разбирался в жизни», чтобы домогаться почестей. Завоевать все во имя правды!.. Во имя правды боролся он и на поприще театра, боролся столь же тщетно. Он знал театр и отдал ему дань. «Весь гений времени в концентрированном виде предстает в романе, только роман будет некогда определять собой литературу девятнадцатого века». Видя жизнь трудящейся демократии в ее всеобъемлющей широте, во всей ее полноте, чего искал он на обособленной площадке, где только и знали что говорили да разыгрывали эпизоды приватного свойства? Его областью было общечеловеческое. Если это не столь высокая, то во всяком случае более могучая область. Инсценировки его романов оставались романами. Их большой успех у зрителей так же ничего не доказывал, как шумный неуспех трех или четырехактных пустячков, которые он между делом и без особого энтузиазма еще писал для театра. Однако триумф премьеры «Нана» глубоко его опечалил, а после провала одной из своих комедий он ходил бледный, подавленный, мрачный. И именно это — вечная страстность начинающего, мучительное ожидание решающего часа, отчаяние после поражений — служило залогом неиссякаемой силы переживаний и новых поисков. Он боролся, значит он рос. Каждое утро садиться за стол с единственной верой в работу, в волю к работе — и со страхом, что не напишешь и двух строчек. Втиснуть в эти три часа работы все, что у тебя есть, что дает тебе твоя жизнь. Ничего не чувствовать, кроме работы; не заметить, что все это время выла собака или что прошла гроза. Довести себя до нервного кризиса, подобно юнцу, который, трепеща перед экзаменом, в самый последний момент заканчивает свое сочинение. Он кончил, дневной урок выполнен, он ходит взад и вперед, никого не узнавая, рассеянный, но не поглощенный мыслями; ибо сегодня он больше не думает. Думаешь, только когда пишешь. Он даже не читает, разве только для непосредственного употребления. Все примененное тотчас же забывается, от неприменимого, пожав плечами, отказываешься. Чего мы не знаем, мы никогда не станем изображать; зачем же размышлять о боге и потустороннем. Золя с трудом запоминал абстрактные идеи. Если наука могла его и заинтересовать, то лишь постольку, поскольку она имела отношение к людям; он был не из тех, кто при слове «хозяйство» представляет себе столбцы цифр, нет, он видел перед собой шумные, подвижные скопища людей, он даже слышал их запах. Работая над «Чревом Парижа», он мог в любую минуту представить себе запах кур, высоко нагроможденных в рыночных залах. Все, что он хотел вызвать у себя в памяти, он видел в красках, в сгущенных красках — меж тем как линии смещались под напором движения, постоянно в нем происходившего. Движение — это первопричина, высшая добродетель и конечная цель французских романов, которые он писал… Увы! Никому не дано безнаказанно отрешаться от всего, что пытается сдержать его страсть, рассеять его, не дать в нее углубиться. И здесь тоже пришлось расплачиваться за злоупотребление одной-единственной способностью. Сначала — одиночеством. Люди редко обнаруживают то повышенное чувство жизни, которому способствует творчество. Никакой пользы общение с ним не приносит; изображая людей, он давно уже превзошел их и оставил далеко позади. И вот, оставшись один, он впадает в чудачество, оказывает суеверное предпочтение определенным числам, дотрагивается до предметов, якобы приносящих счастье: возродившиеся элементы психологии давно умерших предков — южан, месть неразумия чрезмерной разумности. Но что же это такое? Среди счастья и удач к нему подкрадывается печаль. Еще совсем недавно, за работой, во время дискуссий с друзьями, вера его пылала; внезапно, едва механизм ума оказался выключен, его одолевает сомнение, соблазн удалиться от мира, — становится слышно, как шепчет Ничто. Возникают явления обмана чувств, приходит страх смерти. Боязнь, что он не успеет закончить свой труд, витает над каждой книгой, словно обволакивая ее саваном. У него умирает мать, гроб шире двери, его спускают через окно, — и отныне ужасное окно притягивает к себе Золя днем и ночью: кто из нас, оставшихся в живых, отправится туда первым? От матери он унаследовал предрасположение к нервным расстройствам. На тридцатом году оно дает себя знать, усугубленное последствиями былой нищеты, черствого хлеба, бесплодного честолюбия; перенапряжение, становящееся все более и более строгим правилом, делает недуг хроническим. Работа уподобляется пороку, который не дает человеку свалиться лишь до тех пор, пока тот ему предается. Два дня без работы — проклятие. Восемь дней — можно заболеть. Он заболел. Сердце обманчиво сулит ему страшные муки, он проводит тяжелые ночи без сна, утомленный, унылый, он встает и уже через час сидит за работой, ибо часы, когда голова его свежа, теперь на счету. Вот он, самоуверенный педант и корыстолюбец, каким изображали его враги! Тяжело давалась ему эта работа, эта миссия.

И все-таки она давалась ему легко. Работа заключала в самой себе все лекарства от ее неизбежных последствий. В сравнении с ней нервные приступы перестали казаться серьезными, все боли забылись, и смерть от него отдалилась. Никогда не падая духом, он боролся во имя работы со всякой тенью, которая пыталась к ней прирасти. Когда от неподвижного образа жизни тело его жирело, последнему уделялось столько же терпеливого внимания, сколько работе, ради каковой оно и должно было оставаться крепким. «У него есть сила». — сказал Флобер. Однако сила и здесь складывалась из самоограничения, воли и напряжения. «Гений воспроизводит природу, но в напряженном виде», — думал Золя; так думал он, наверно, о самом себе. В лучшие свои часы он размышлял с уверенностью «щедрых творцов, которые несут в себе целый мир» и которые в конечном итоге всегда достигают большего, чем всякие там тонкие и приятные. Таково было и в самом деле его убеждение, ибо это — убеждение «щедрых творцов». Сомнения распространялись только на настоящее, только на маленький урок сегодняшнего утра. Но все маленькие уроки бесчисленных утренних часов давали в совокупности труд и будущее, никаким сомнениям не подлежащие. Впрочем, он все же предпочитал не заглядывать в свои более ранние книги — из страха перед мучительными открытиями. Ибо мы многогранны, мы