Шеф с системой. Экспансия - Тимофей Афаэль

— Вот оно, — сказал Ломов, подходя ближе. — Тайник, значит.

Ратибор присел, прислушался. Слабый, жалобный скрежет раздался снова — совсем близко, прямо из-под крышки.

— Живой там кто-то, — сказал воевода. — Открывайте.

Дружинники подцепили крышку пальцами, рванули. Из провала пахнуло сыростью.

Я подошёл и заглянул вниз.

В неглубокой яме, на грязной соломе, скрючившись в комок, лежал ребёнок. Мальчишка лет девяти, худой до прозрачности, с торчащими скулами и запавшими глазами. Он смотрел на нас снизу вверх и пытался что-то сказать, но из горла вырывался только хрип. Пальцы его всё ещё еле-еле скребли по доске. Сил кричать у него не было, вот он и царапал как мог.

Это был Мишка. Брат Марго.

— Вытаскивайте, — скомандовал я. — Осторожно, он болен.

Дружинник спустился в яму и поднял мальчишку наверх. Тот был даже не легкий — он был невесомый, просто кулек с костями под грязным тряпьем. Когда его положили на лавку и завернули в теплый плащ, я увидел стертые в кровь пальцы. Мальчик действительно скреб доски из последних сил.

Мишка вдруг выгнулся дугой, судорожно хватая ртом ледяной воздух, но вздоха не получалось — из горла рвался только сухой, страшный свист. Глаза закатывались, губы были совершенно синими.

— Держи ему голову, — бросил я охраннику, падая на колени рядом с лавкой и выхватывая флягу с укрепляющим эликсиром.

Я осторожно прижал горлышко к его потрескавшимся губам.

— Пей. Чуть-чуть. Глотай, пацан, ну же.

Сначала он просто давился. Эликсир тек по подбородку, смешиваясь со слюной. Мишка дернулся, зашелся в новом приступе глухого кашля.

Я крепче сжал флягу, и, не придумав ничего лучше, пустил Дар прямо сквозь металл, в саму жидкость — выкручивая её восстанавливающие свойства на максимум.

— Глотай, пацан. Давай же!

Инстинкт выживания взял свое. Его кадык дернулся раз, другой. Он начал судорожно сглатывать заряженное Даром варево. Чудес не бывает, чахотку за минуту не вылечить, но мне нужно было просто заставить его легкие раскрыться. И это сработало.

Как только эликсир провалился внутрь и разошелся по телу, спазм начал отпускать. Свист сменился тяжелым, влажным, но всё-таки дыханием. Синева на губах чуть отступила, глаза перестали блуждать и сфокусировались на мне.

Он попытался что-то сказать, но выдал только слабый сип.

— Мальчик, — посадник тяжело опустился рядом со мной на колено, стараясь говорить максимально мягко. — Ты меня слышишь?

Мишка медленно моргнул. Сглотнул, морщась от боли в горле.

— Где человек, который тебя сюда посадил? Куда он делся?

— В лес… — голос у пацана был похож на шелест сухих листьев. Он прервался, жадно втягивая воздух. — Ушёл… Ругался сильно…

— Когда ушел?

— Когда кони… застучали… В яму кинул… крышку закрыл.

Посадник переглянулся со мной. Мы разминулись с Крысоловом на какие-то минуты.

— А до этого? — продолжал выспрашивать посадник, стараясь не торопить ребенка. — Что он делал утром?

Мишка закрыл глаза. Видно было, как тяжело ему дается каждое слово.

— Голубь… прилетел. С бумажкой. Он читал… потом скомкал. И орал.

Мальчишка снова закашлялся, я придержал его за плечи, пока приступ не отступил.

— Что орал? — подался вперед Михаил Игнатьевич.

— Про Ворона… — просипел Мишка, облизывая пересохшие губы. — Что Ворон… опять юлит. Что под монастырь… его подведет.

Посадник замер. Лицо его вмиг осунулось, постарело лет на десять, а затем потемнело, словно напиталось сажей. Он медленно выпрямился, до скрежета стиснув челюсти.

— В лес, — глухо бросил он Ломову. В этом спокойствии было больше жути, чем в любом крике. — Если он уйдет — всё зря. Взять живым.

Ломов коротко кивнул и шагнул к выходу. Ярослав уже переминался с ноги на ногу, привычно положив ладонь на рукоять меча. Азарт скорой сшибки бил из него ключом.

— Сашка, ты с нами? — бросил он, оборачиваясь уже на ходу.

Я посмотрел на друга, а потом перевел взгляд на Мишку. Мальчишка снова начал мелко, часто дрожать. В этом дырявом сарае пробирало до самых костей, холод выстужал всё живое.

— Куда я поеду, Ярик? — ответил я ровно, кивнув на задыхающегося ребенка. — Он же ледяной весь. Ловите крысу, а у меня тут своя война. Оставлю его сейчас — и до вечера пацан не дотянет.

Ратибор, стоявший рядом, понимающе кивнул. Ярик смутился на секунду, осознав неуместность своего порыва, и хлопнул меня по здоровому плечу.

— Добро. Ждите вестей.

Они рванули к дверям. Заскрипел снег, тревожно заржали лошади, послышались отрывистые команды. Через пару мгновений частый топот копыт начал стремительно удаляться в сторону леса.

Мы остались на мельнице: я, посадник, Мишка и двое стражников из личной охраны Михаила Игнатьевича. При каждом выдохе изо рта вырывались густые облака пара. Ветер заунывно свистел в щелях между рассохшимися бревнами, нанося внутрь снежную крошку.

— Костер бы тут запалить, что ли, — поежился один из стражников, хмуро оглядывая пустой каменный пол и остатки сломанного табурета. — Заколеем.

— Бесполезно, — я снял свой теплый плащ и принялся плотно, как кокон, укутывать в него Мишку поверх еще одного плаща. — Тепло всё равно выдует, а от дыма он тут же зайдется в новом приступе и задохнется окончательно. У него от легких одни ошметки остались.

Я поднялся, осторожно подхватывая невесомый сверток с Мишкой на руки. В груди у него что-то влажно булькало при каждом неровном вдохе.

— Михаил Игнатьевич, здесь делать нам нечего. Уходим.

Посадник, всё ещё погруженный в тяжелые мысли, вскинул голову:

— Куда?

— В ближайшую избу. Мне нужна горячая печь и крутой кипяток, иначе я его не вытяну.

Стражники первыми вышли наружу. Я шагнул следом, пряча лицо от резанувшего по щекам ледяного ветра. Идти с ноющим плечом и ношей было то еще удовольствие, но Мишка в моих руках даже не шевелился, только сипло тянул воздух сквозь стиснутые зубы. Мы быстро спустились с холма к крайнему двору Бобровки.

В избу зашли без стука. Стражник просто толкнул тяжелую, обитую войлоком дверь плечом, и в полутемную горницу ворвались густые клубы морозного пара. Внутри чувствовался спасительный жар, пахло печеным хлебом, овчиной и прелой соломой. Хозяева — бородатый мужик и перепуганная женщина с целым выводком детей — шарахнулись по углам. И их можно понять: не каждый день к тебе в дом вламываются