Выбор решения - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

— Не возражаю, чтобы допросить, э… э… ну, этого парня…　

Он даже фамилии, которую назвала Лана, не запомнил. Так вот бывает, когда к одним доказательствам все внимание, а к другим — безразличное отношение.　

Адвокат не возражала против вызова в суд Оберемченко. Но Ковшов молчал, хотя имел право изложить суду свои соображения. Я напомнил ему об этом. Он криво усмехнулся и сказал:　

— Вы, гражданин судья, не ради спортивного интереса с пристрастием допрашивали свидетельницу Шурину. И мое мнение тут уже ничего не изменит; поступайте, как вам угодно…　

Он сел, не скрывая своего раздражения. От его выдержки и показной корректности ничего не осталось. Страх перед разоблачением сорвал маску спокойствия с лица Ковшова.　

Я наклонился в сторону заседателя Веры Петровны и спросил:　

— Какое ваше мнение?　

— Может быть, не надо вызывать: свидетелей в этом деле предостаточно…　

— Вы что же, возражаете?　

Вера Петровна повернула ко мне круглое лицо и прошептала:　

— Нет! Вам виднее что к чему…　

Второй заседатель Пономаренко сразу же согласился, добавив:　

— И девчонку не мешало бы вызвать…　

— Какую?　

— Конопатую, как ее?.. Дину.　

— Она есть у нас в списке свидетелей.　

Во время перерыва я позвонил в стройуправление. Трубку снял главный инженер. Выслушав меня, он спросил:　

— Что-нибудь натворил Сеня?　

— Суд интересуют кое-какие обстоятельства, свидетелем которых он был, — уклончиво ответил я.　

Сеня Оберемченко явился в суд в семнадцать часов и вскоре был вызван из свидетельской комнаты на допрос.　

Он быстрым шагом взошел на подмостки трибуны, мельком взглянул на меня и народных заседателей и замер, как свеча, длинный и тонкий, ожидая моих вопросов. Я предупредил его об ответственности за дачу ложных показаний и за отказ от дачи показаний и спросил:　

— Вы знаете подсудимого?　

— Да.　

— Какие у вас с ним взаимоотношения?　

— Я считаю, что нормальные.　

— Вы подтверждаете это? — обратился я к Ковшову.　

— У нас плохие отношения со свидетелем, — быстро заговорил он. — Оберемченко ревновал меня к Лане Шуриной, лез ко мне драться и грозился при первом же удобном случае отомстить… Я отвожу этого свидетеля.　

Сеня Оберемченко повернул голову в сторону Ковшова и смотрел на него, недоумевая. Ему было странно и непонятно, почему этот человек, некогда с виду такой порядочный, вдруг прибегает к неприкрытой лжи и обману. Впрочем, какой с него спрос — он ведь преступник! Решив про себя так, Сеня отвернулся от Ковшова и стал смотреть прямо перед собой, как человек, которому нечего скрывать.　

Он подробно рассказал о встречах с Ковшовым, разговорах, которые они вели, и о поездке с ним на станцию Терновск. Теперь стало ясно, как скрылся с похищенными деньгами Ковшов. Недостающее звено в цепи улик было восстановлено.　

Прокурор был явно удовлетворен показаниями свидетеля Оберемченко и, потирая пухлые ручки, фамильярно обратился к Ковшову.　

— Что же мы теперь скажем, Александр Игнатьевич?.. А?.. Касса орса — ваша работа?.. Профессиональная, я бы сказал, работа… — Усмешка тронула губы Ковшова, но он молчал, а прокурор рассуждал вслух, и нотки восхищения проскальзывали в его словах. Я уже хотел вмешаться, но увидел, что Ковшов хочет что-то сказать и ждет, когда прокурор выговорится…　

— Я не из тех, кто на черное кричит белое, — сказал Ковшов. — Что ж, спасибо тебе, Сеня… Ты меня заложил основательно. — Он злобно посмотрел на Оберемченко. — И учти, из тюрьмы тоже выходят…　

— Выходят, но уже другими людьми, — прервал я.　

— Возможно, — усмехнулся Ковшов. — Но я уже дважды выходил, и, как видите, никаких сдвигов… Не знаю, как будет на этот раз. Но пока я общественно опасен и взгляды у меня соответственные. Поэтому не могу не отплатить своему незадачливому сопернику.　

— Чем же вы хотите ему отплатить? — быстро вмешался прокурор.　

Вопрос был лишний и ненужный, но снимать его было бесполезно: Ковшов уже не откажется от своего замысла. Я подумал, что он попытается оговорить Оберемченко, заявив, что тот знал о хищении денег из орса, когда отвозил его в Терновск. Но Ковшов сказал о другом, чего я, да, наверное, и никто из сидящих людей в зале не подозревал.　

— Ты, Сеня, форменный остолоп… В то время, когда ты умирал от любви к Лане Шуриной, она со мной спала как обыкновенная баба.　

Лицо Оберемченко стало пунцовым, и он, сжав кулаки, бросился к подсудимому.　

— Негодяй!　

Конвоиры остановили свидетеля, а в зале поднялся невообразимый шум. Лана подхватилась со скамьи и кинулась к двери. Ее надо было остановить и дать слово, чтобы она при всех заявила о своих отношениях с Ковшовым и опровергла ложь…　

Я объявил перерыв и послал секретаря разыскать свидетеля Шурину и объяснить ей, что она может дать показания. Через несколько минут секретарь зашла в совещательную комнату и сказала, что Шуриной нигде нет — ни в здании суда, ни во дворе. У меня испортилось настроение, и даже то, что доказан самый важный эпизод по делу, — не радовало. Слишком большой ценой мы добились истины. Я чувствовал, что где-то дал промах. Неужели нельзя было провести допрос Оберемченко таким образом, чтобы исключить выпад подсудимого против Шуриной, да и Сени? Наверное, можно. Но я вот не сумел.　

Около восьми часов вечера, когда уже почти никого не оставалось в суде, я собрался идти домой. На улице меня ждал Сеня.　

— Мои показания пригодились? — угрюмо спросил он, хотя и слышал, что после этих показаний Ковшов не отрицал хищение денег из кассы орса. — Но только вот для Ланы все вышло нехорошо… И мне теперь понятно, почему она отговаривала меня от явки к следователю.　

— И все равно, Сеня, ты поступил правильно, — одобряюще сказал я. — А вот Лана зря убежала, не дав отпора Ковшову.　

— Видно, не могла.　

— Оно, конечно, надо иметь крепкие нервы, чтобы сражаться с ним.　

— Возможно, Лана не хотела лгать.　

— О чем ты говоришь, Сеня?　

— Я замечал, что у них с Ковшовым что-то есть… Но он сумел рассеять мои подозрения.　

Мы пошли рядом по широкому тротуару, по краям которого протянулись шеренги роз — белых, малиновых, ярко-красных. Их аромат заполнял улицу. Солнце уже касалось горизонта, и лишь между домами еще прорывались его яркие лучи, освещая троллейбусные провода и окна в домах на противоположной стороне улицы.　

Сеня молчал, и я не пытался вдаваться в подробности, чтобы лишний раз не травмировать его. Однако ему нужно было поделиться со мной своими мыслями, и он заговорил:　

— Несмотря на все случившееся, Лана по-прежнему в моем сердце. Тут уж ничего не