Выбор решения - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

— А ты с этим не согласен?　

Он перестал раскачиваться, выпрямился и, глядя мне в глаза, сказал:　

— Вполне, потому что и я далеко от них не ушел… Это было один раз, и то случайно. Мы шли втроем по улице поздно ночью: я, Франц и Женя. Навстречу нам показалась женщина. Ребята остановили ее. Франц сказал: «Тише, мадам, иначе зарежем!», а Олег добавил: «Деньги и металл!» Он сорвал с ее руки часы и золотое кольцо с пальца. Франц выхватил из рук пострадавшей сумку.　

— А ты что же?　

— Я стоял, словно загипнотизированный. Мне было жаль женщину, и я хотел за нее заступиться, но боялся. У Франца был нож, и он мог этим ножом прирезать и меня. После этого случая мне стало ясно, что я обыкновенный трус…　

— Когда это было?　

— Три дня тому назад.　

— Об этом надо сообщить в милицию.　

— Мне сделают харакири, — испуганно сказал Виталий и провел ребром ладони по животу.　

— Но если будешь молчать, а твоих «друзей» поймают, то сядешь на скамью подсудимых вместе с ними. В уголовном кодексе есть статья, которая предусматривает ответственность за недонесение о преступлении. Санкция этой статьи до трех лет лишения свободы. Но все дело в том, что, если ты не сообщишь о преступлении, то это должен сделать я. Так велят моя совесть и закон.　

— Вот это влип!　

— Ничего, выпутаешься, и впредь будешь умнее. Хватит терзать мать!　

Я говорил подчеркнуто строго — на слабовольных, каким был Виталий, это порою влияет очень хорошо.　

Он встал, аккуратно заправил в джинсовые брюки рубашку и коротко сказал:　

— Я пошел. До свидания!　

Мне было ясно, что у Виталия созрело решение. Поэтому я и не спросил, куда он направился. Пусть сам примет хоть какое-то участие в своей судьбе.　

Виталий позвонил мне через два дня.　

— Докладываю, — бодро сказал он. — Франц и Женя уже сидят, естественно по моему доносу. Что будет дальше — не знаю… Во всяком случае домой прихожу засветло, чтобы ночкой темной не посчитали мне ребра…　

— А как с работой? — спросил я.　

— Вернулся в жэк, но это временно. Буду оформляться к белым медведям, куда-нибудь на Чукотку. А вы когда к нам придете?　

Я помедлил с ответом. Парню надо было сказать прямо и честно, иначе мой авторитет в его глазах померкнет. Но у меня не совсем получилось.　

— Надобность в моем приходе отпала, поскольку с тобой, на мой взгляд, все уладилось.　

— Но мама ждет вас.　

— Я позвоню ей.　

Мой ответ он истолковал по-своему и сказал:　

— Что бы у вас там с мамой ни случилось, я прошу вас, Михаил Тарасович, разрешить мне изредка приходить к вам и звонить.　

— О чем речь, Виталий, в любое время обращайся, ко мне.　

— Спасибо!　

Как и обещал парню, я позвонил Ольге Сергеевне.　

— Что же вы не идете к нам, — упрекнула она мeня. — В прошлое воскресенье я специально испекла торт, а вы не явились.　

— Виталий был у меня, и мы неплохо побеседовали, — уклончиво ответил я.　

— Он ничего такого не натворил?　

— Думаю, что нет.　

— Спасибо вам, Михаил Тарасович. Виталька стал таким же, как и прежде.　

«Он изменился», — хотел сказать я, но промолчал. Незачем посвящать ее в те передряги, в которых очутился сын. Главное, что он вовремя вышел из них, проявив рассудительность и силу воли. Не каждый смог бы пойти в милицию, чтобы донести на своих собутыльников. Ему еще предстоит выдержать характер, чтобы дать правдивые показания в суде, изобличая в глаза преступников. И у меня была надежда, что с этим он справится.　

— Рад за него.　

— Но я жду вас, Михаил Тарасович, или давайте встретимся где-нибудь… Нам очень нужно поговорить. Некоторые свои взгляды я пересмотрела…　

Мне было понятно, о чем будет разговор, а также и то, что он уже не нужен. Я немного помолчал, и Ольга Сергеевна, полагая, что прервалась телефонная связь, несколько раз произнесла: «Алло, алло…» И я неожиданно для себя сказал:　

— У меня родилась дочь.　

— Это, наверное, шутка?..　

— Вполне серьезно. Мы назвали ее Катей.　

Теперь уже она замолчала, и я, слушая, как потрескивает в трубке, терпеливо ждал.　

— Поздравляю с рождением дочери.　

Голос у нее был тихий и хрипловатый: неожиданное сообщение перечеркнуло все ее надежды.　

Положив трубку на телефонный аппарат, я задумался. Есть ли у меня право чужое дитя выдавать за свое? Запись в свидетельстве о рождении, где я значусь отцом? Однако это лишь условность, к которой мы прибегли с Полиной ради ребенка. Все же остальное, что должен делать отец, пусть даже и не родной, мне не позволено. В свой приезд я предлагал Полине немного денег, но она решительно отказалась: «У меня все есть, спасибо». Полина воздвигала между нами преграду, которую нужно было разрушить. Но как?

После приговора

Меня тревожило молчание Сени Оберемченко. Он не подавал о себе никаких известий, и я направился к нему в общежитие. В небольшой комнатушке, заменявшей кабинет, за столом сидела Тамара Николаевна, комендант. Она постарела, и на висках заметно прибавилось седины. Увидев меня, обрадовалась.　

— Каким ветром, Михаил Тарасович?　

— Сеню пришел проведать, — ответил я, присаживаясь на стул.　

— Уехал он. Отпуск взял и уехал.　

— К родителям в Крым?　

— Куда там! Девчонка эта, Лана, заворожила его окончательно, и он за ней умчался. Ах молодежь, молодежь, — сокрушенно покачала головой Тамара Николаевна. — Не могут они подобру, по-хорошему. Все-то у них нервотрепка, разные переживания.　

— Раз он поехал к ней, то они должны найти общий язык.　

— Загвоздка в том, разыщет ли он ее. Девчонка передала мне письмо, а я вечером вручила его Сене. А в том письме несколько слов: «Не ищи меня, для тебя я уехала навсегда».　

— Куда же в таком случае мог поехать Сеня?　

— В том-то и вопрос: куда? Я у него как выпытывала, ничего не сказал. Прихватил чемоданчик, и был таков…　

Чтобы окончательно убедиться, что Лана уехала, я позвонил в магазин, где она работала. Ответила заведующая:　

— Товарищ Шурина рассчиталась. И где она может быть сейчас — не знаю.　

Скоропостижный отъезд Ланы из города был в какой-то степени понятен. После ковшовского ушата грязи девушке могло почудиться, что все на нее указывают пальцем, хотя вся эта история уже забылась. В зале суда было много людей приезжих, к тому же мало кто поверил заявлению Ковшова: в злобе он мог наговорить все что угодно.　

Я надеялся, что пройдет время и Лана, поразмыслив обо всем спокойно, вернется домой.　

В институте