Выбор решения - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

уже начался учебный год, а Сеня Оберемченко не появлялся. Правда, вечерники начинают заниматься на месяц позже дневного отделения, и все-таки я начал беспокоиться: не случилось ли чего? Парень он был добросовестный, и к учебе относился с прилежанием. Не может быть, чтобы в поисках Ланы забыл обо всем на свете. Но мои тревоги оказались напрасны — Сеня появился. Он пришел ко мне похудевший и еще более нескладный, чем раньше. Настроение у него было невеселое. Я подумал, что Лану он не нашел. Однако ошибся.　

Девушка поселилась у своих родственников в Новочеркасске, устроилась работать в магазине и возвращаться домой не собирается. «Ты не послушался, пошел в свидетели и опозорил меня на весь город, — заявила она Сене. — В Углеграде мне жить невозможно…»　

— Я тоже поеду в Новочеркасск, — сказал Сеня. — Без Ланы у меня все валится из рук.　

— А с учебой как будет? — спросил я.　

— Переведусь туда в институт, я уже узнавал — это можно сделать. К тому же бульдозеристы нужны везде, и общежитие найдется.　

Безусловно, переезд Оберемченко в Новочеркасск состоится без особых трудностей. Но мне было крайне неловко: ведь по моему совету Сеня явился в суд и дал свидетельские показания, а теперь как бы расплачивается за них, и не только сам, но и Лана. Тут следовало что-то предпринять и рассеять заблуждение девушки, которая преувеличивает клеветническое заявление Ковшова.　

— Сеня, мне кажется, что тебе пока не следует уезжать, — посоветовал я. — Может быть, нам удастся уладить эту историю, и Лана вернется домой…　

— Но это маловероятно, — возразил Оберемченко. — Лана и слушать не желает о возвращении в Углеград. Боюсь, что она может и из Новочеркасска уехать куда-нибудь…　

Я вспомнил, что от Ковшова поступило заявление, в котором он просил ознакомить его с протоколом судебного заседания. В следственный изолятор обычно ездили секретари. А что, если поехать самому и поговорить с Ковшовым?　

— Попытаюсь добиться, чтобы Ковшов отказался от своей клеветы, — пообещал я Сене, не вдаваясь в подробности своего плана.　

Мы задержались с оформлением протокола (секретарь была больна), и поэтому я, отложив все свои задания, на второй день после разговора с Сеней Оберемченко поехал в следственный изолятор.　

Ни Ковшов, ни его адвокат жалобы не подали. И было непонятно, зачем Ковшову потребовался протокол. Но это его право, и отказать ему нельзя.　

В следственной камере, куда меня проводил надзиратель, я положил пухлый том с протоколом и стал ждать осужденного. Ковшова привели минут через пять. Он удивленно глянул на меня, присел на стул и, немного помолчав, спросил:　

— И что же это сам судья пожаловал ко мне?　

— Вы разве против?　

— Упаси бог!.. Я рад видеть своего крестного. А то зашлют надолго. И хотел бы повстречаться, да нельзя… «Часовые дни и ночи стерегут мое окно…» — пропел он.　

— Читайте протокол, — я подвинул том к Ковшову.　

Он глянул на жесткую коричневую обложку, усмехнулся и сказал:　

— Откровенно говоря, мне этот протокол, что мертвому припарка. Но хочется убить время, повидать человека с воли, я имел в виду вашу секретаршу Люду. И тут, как видите, не повезло… Такой уж я невезучий… — Он тоскливо смотрел на крышку стола, недавно выкрашенную, но уже заляпанную чернилами. Ковшов был непохож на себя, какой-то растрепанный, плохо выбритый. Лишь глаза были по-прежнему колючими и живыми.　

— Люда в командировке, и пришлось ехать мне.　

— Не морочьте мне голову, крестный… Прислали бы другую девушку. Тут что-то не то…　

— Я советую вам прочитать одно место в протоколе.　

— Раз вы советуете, не могу отказать.　

Я нашел нужную страницу и подвинул раскрытый том к Ковшову.　

— Вот отсюда, пожалуйста.　

Он быстро пробежал глазами два листа, исписанных крупным понятным почерком и, глянув на меня, воскликнул:　

— Так вот, оказывается, в чем дело! Заело Сеню за живое…　

— Не только его. Лана от позора уехала в другой город.　

— Бедная Ланита… Не в моей привычке трепаться о своих похождениях, да еще при народе, но так случилось. Уж больно зол я был тогда на Сеню. И где вы его только раскопали?　

— Сам явился к нам.　

— Не может того быть, его кто-то заставил.　

— Совесть заставила, Александр Ковшов. Или вы начисто забыли это состояние души?　

— Кое-что осталось: мне жаль Ланиту. Она хорошая девушка, и я последний подлец, что причинил ей столько горя.　

— Надо подумать, как исправить положение.　

— Слово не воробей, вылетело — не поймаешь… — Он невесело усмехнулся, глядя мимо меня на зарешеченное окно в камере. — И потом, кому это надо?.. Сене?.. Успокоить его нервы? И не подумаю.　

— Речь идет об опровержении клеветы. А кому от этого будет хорошо или худо — это уже другой вопрос.　

— Хуже всего, конечно, Ланите. — Ковшов опустил голову, задумался. Я не торопил его — время у нас было, пусть поразмышляет: для таких, как он, это полезно. — У меня было много женщин и девушек, — продолжал он, не меняя позы, — но Ланита… Она заняла в моем сердце особое место, хотя я и не хочу признать свое поражение. Какая-то девчушка и вдруг заполнила самого Ковшова, гангстера номер один, если по заграничной мерке…　

— А по нашей, советской, мерке вы опасный преступник и больше ничего: ни славы, ни величия.　

Он быстро глянул мне в глаза, и в них я уловил растерянность и беспокойство; куда девалось колючее, неприступное выражение его взгляда.　

— Там я был бы на высоте, интервью давал бы… У нас же — ненависть и презрение к моей персоне. Только воры меня почитают, среди них я вроде генерала.　

— Воры отживают свой век.　

— Вы думаете, что через пятнадцать лет, когда я выйду на волю, воров уже не будет?　

— Их станет гораздо меньше, а возможно, они и совсем переведутся.　

— Так что же, мне менять профессию?　

— У вас есть профессия — вы железнодорожник, и освободиться можете раньше, если станете на путь исправления и трудиться будете как следует.　

— Грязной тачкой руки пачкать… Ну уж нет.　

Я сокрушенно покачал головой: какой все-таки запущенный субъект этот Ковшов. И немало воды утечет, пока до его сознания дойдут такие слова, как «перевоспитание» и «исправление»..　

— Вижу, не нравится вам моя ностальгия, — глухо произнес Ковшов. — Но при одном условии я, возможно, и стал бы паинькой: если бы Ланита простила меня и писала мне письма…　

— Как поступит Лана Шурина, я не знаю, но вы должны сделать все, чтобы помочь ей вернуться в свой дом.　

— Что от меня требуется?　

— Напишите письма в суд и родителям Ланы Шуриной и откажитесь от своей клеветы.　

— Вы думаете, это была