Восхождение Морна. Том 7 - Сергей Леонидович Орлов

Без уважения к возрасту, без скидки на прожитые годы, без готовности принять чужой опыт на веру. Молодые всегда уверены, что они правы. Молодые всегда знают, как надо. И если вдруг что-то в жизни старшего сложилось не так, как молодые себе представляют, — значит, старший где-то свернул не туда, а уж они сами, когда доживут до его лет, таких ошибок уж точно не повторят.

И сейчас этот самоуверенный щенок требовал у Родиона отчёта. За все прожитые годы, за каждую ошибку, за каждый ложный поворот, за всё, что старший успел наворотить с того самого спуска с перевала и до этого кабинета.

Тогда, спускаясь с горной тропы, молодой Родион совершенно об этом не думал. Он ехал вниз и твёрдо знал, что прав. Что судьба лежит в его собственных руках. И что провидица с потухшими узорами на щеке — просто старая женщина, которой нечем занять долгие горные зимы, кроме как пугать гостей.

И молодой Родион усмехнулся. Твёрдо и уверенно, как усмехается любой щенок в свои юные годы, когда весь мир ещё не успел объяснить ему, что он по этому поводу думает.

Родион попробовал повторить эту усмешку сейчас, из тёплого кабинета, одними уголками губ, но… не получилось. Губы сложились не туда, не под тем углом, и вместо прежней твёрдой усмешки вышла вымученная гримаса, которую Родион поспешил убрать с лица, пока она не застыла.

— Каким же ты был дураком, — прошептал Родион. — Молодым, наивным, самоуверенным дураком…

Причём не от недостатка ума, его как раз было в избытке. А дураком он был от той особой юношеской уверенности, которая поднимается в крови вместе с первым настоящим огнём и убеждает мужчину в молодых годах, что он уже всё на свете знает, и в любом вопросе разбирается лучше любого старика, который пытается ему что-то сказать.

Через пять лет за такую уверенность уже становится неловко. А через двадцать её вспоминают так, как вспоминают первую любовь — без гордости и сожаления, с коротким горьким смешком по тому влюбленному идиоту, которого давно уже нет.

Родион медленно потёр переносицу.

Разговор в башне он за прошедшие годы переворошил до последней запятой, и за все эти годы так и не нашёл в нём ничего лишнего. Да и неоткуда было этому лишнему взяться. Искра отдавала ровно столько, сколько отдавал ей огонь. А огонь, как Родион понял намного позже, показывал ей ровно столько, сколько считал нужным показать, и ни словом больше. Это он сообразил уже годам к сорока, когда собрал об Искре достаточно, чтобы понимать насколько могущественной была эта женщина.

А собирал он её, если честно, не специально. Оно всё само подворачивалось под руку, одно за другим, будто кто-то заботливо подкладывал ему в папку очередную бумажку с пометкой «почитай на досуге, Морн, тебе пригодится».

Сначала была строчка в дворцовой летописи столетней давности, на которую Родион наткнулся в библиотеке, сидя совсем за другим делом. Имя Искры там упоминалось вскользь, в списке Длани того времени.

А ниже по странице, буквально абзацем позже, шло описание Южной кампании, в которой имперская армия за одну зиму взяла три крепости, о которых никто не думал, что их вообще можно взять. И в описании этом мельком, между прочих деталей, упоминалось, что планы кампании строились вокруг каких-то сведений, которые Длань получила заранее. Сведений, без которых, если верить летописцу, всё пошло бы совсем иначе.

Родион тогда пожал плечами, закрыл летопись и пошёл дальше по своим делам, потому что мало ли какие красивые слова пишут придворные летописцы, когда хотят приукрасить победу.

Потом был разговор с дядей, младшим братом отца, которого Родион застал буквально за полгода до его смерти. Старик к тому времени уже здорово плыл умом, путал имена собственных сыновей, забывал дни, в которые эти сыновья у него родились, а по вечерам вполне серьёзно беседовал с покойной женой, и жена ему, судя по всему, охотно отвечала.

Но про Искру он помнил до странности хорошо, и не из родовых преданий, а из собственной молодости. В те годы, когда дядя служил в столичной гвардии, во дворец однажды попытались пробраться убийцы. Подготовленные, с планом императорских покоев и с расписанием смены караулов.

А вот про то, что случилось с ними внутри, дядя помнил до последней мелочи. Потому что стоял той ночью в карауле и видел всё своими глазами.

«Искра предупредила их за день, мальчик мой. Они там все знали. Знали, где стоять, знали, кого пропускать, знали, кого валить на месте. И к утру от этих ребят ничего не осталось.»

Потом была война с восточными княжествами, о которой старики рассказывали за столом, как о самой странной войне за последние сотни лет. Потому что выигрывать её Империя начала ещё до того, как та по-настоящему началась.

Войска вставали там, где противник собирался ударить, не за неделю, а за месяц. Обозы приходили в те города, на которые потом действительно выходили княжеские полки. Командиры знали, по какому лесу пойдёт вражеский отряд, и ждали его там, где тот никак не должен был появиться.

Родион в детстве считал это военным гением тогдашних полководцев, а годам к тридцати, сопоставив даты и имена, понял, что гениальность тут была довольно своеобразная. Все эти ловушки и опережающие манёвры приходились ровно на те годы, когда при Императоре ещё служила Искра.

Потом было ещё. И ещё. Одно за другим, по крохам, год за годом. Каждый отдельный случай Родион при желании мог списать на совпадение, на чужую хорошую разведку или на позднейшее приукрашивание. Все вместе списать уже не получалось.

А к пятидесяти годам пытаться перестал.

Усмешка с его лица сошла окончательно. Он сидел в кресле, слушал стук щепки во дворе, и вспоминал тот вечер, когда после очередной находки в чужом архиве он закрыл книгу и долго сидел перед камином, глядя в огонь.

В тот вечер Родион впервые за много лет почувствовал что-то похожее на страх. И страх этот был не за себя, а за весь род, который он последние десятилетия поднимал своими руками.

Страх был тяжёлый и неприятный, с холодными пальцами где-то под ключицами. Родион выдержал его минут десять, потом встал и пошёл работать с ним так, как привык работать с любым другим тяжёлым делом.

Как с задачей.

Потому что если пророчество правда сбывается, значит, у него есть условия, при которых оно сбывается.