Единственная для дикого - Аня Истомина

38. Удовольствие

Давлю на газ и внедорожник, зарычав двигателем, трогается.

Нет, отпустить Василису я не могу, хотя пытался. Уверен, что она тоже, но нас как магнитом тянет друг другу. Может, именно так выглядят нездоровые отношения, но я не психолог и предпочитаю называть это любовью.

Еду дальше, набирая скорость. Хочется побыстрее догнать жену и доказать, что она не спермоприёмник и не инкубатор. И если я действительно просто ревнивый идиот, и она мне реально не изменяла, я ноги её буду целовать, потому что пиздец как виноват.

Проносясь мимо фермы, начинаю нервничать. Далеко уже уехала моя беглянка. Видимо, на эмоциях нормально газу дала. А впереди — трасса, там разогнаться можно ещё больше. Как бы не случилось чего. Василиса же не просто так голой сбежала. Психанула, ревнивая дурочка. А на эмоциях она сначала делает, потом уже думает.

Если бы не Анжела, я бы, наверное, уже бы её догнал. Но выбора не было, пришлось ждать.

Сам невольно тоже сильнее вжимаю педаль в пол. Бросаю взгляд на съезд в поле. Странно, не припомню его.

Проехав мимо, через несколько секунд резко давлю на тормоз. Меня будто молнией прошибает страшным предчувствием. Включив заднюю передачу, сдаю назад. Неожиданно в зеркале заднего вида мелькает что-то большое и белое. Торможу от неожиданности и тянусь к бардачку, где лежит пистолет. Мало ли, зверь какой бешеный.

Секунда — и этот “зверь” начинает… лаять.

— Ганс! — осознав, что это облепленный снегом немец Егора, выпрыгиваю из машины и бегу к нему.

Овчар прекращает гавкать и снова бросается с дороги в сторону. Скачу за ним, как заяц.

— Василиса, — выдыхаю с ужасом, замечая широкую траншею в заснеженном поле и красную дверь багажника, торчащую из огромного сугроба. Спускаюсь в низину. Сразу проваливаюсь по яйца.

Зима в этом году снежная, влажная. С трудом преодолеваю несколько метров, прежде, чем добираюсь до расчищенного машиной участка.

Ганс уже возле неё, активно роет снег. Умный пёс!

Вокруг тишина. Слышно только его и моё дыхание.

От этой тишины меня моментально покрывает липким потом. А что, если Василиса разбилась? Что, если я сейчас загляну в окно, а там…

Я много повидал за годы работы и мозг услужливо подкидывает один кадр страшнее другого.

Подбежав, дёргаю дверь багажника.

Заперто.

Зарываясь в белое месиво я, словно трактор пробираюсь к водительской двери, утопая почти по грудь. Неожиданно слышу из салона глухой стук. Сердце пропускает удар.

Жива?

Активнее отгребая снег, дёргаю за ручку. Не поддаётся. Видимо, от удара что-то заклинило.

Протираю залепленное стекло рукавом куртки.

— Вася! — зову, прижавшись лбом к окну и прикрыв лицо по краям ладонями от бликов.

Жива!

Василиса сидит, откинувшись на кресле и обессиленно бьёт ногой в лобовое стекло. Стучу в окно. Она оборачивается, смотрит на меня огромными глазами и, кажется, не верит в то, что реально видит меня. Трясётся вся. Снова отворачивается и кивает на лобовое. Вижу трещину.

— Я понял, потерпи! — кричу, пробираясь к капоту через снежный вал. Краем глаза замечаю, как Ганс мечется, глядя на меня. — Молодец, жди, — командую ему.

Снег везде: на моей голове, за шиворотом, в штанах. Я не чувствую пальцев на руках, но не останавливаюсь. Глубоко вдохнув, рывком забираюсь на капот и, качнувшись от усталости, встаю. Сгребаю снег со стекла и, собравшись с силами, бью со всей дури ботинком. Подскальзываюсь, едва не падаю. Упираюсь ладонями в крышу и бью еще раз, сильнее. Сетка трещин становится больше и, наконец, я пробиваю дыру.

— Вася, аккуратно! — кричу, ударяя по краям и расширяя аварийный выход всё сильнее. Когда отверстие становится достаточным, падаю на колени и тяну руки.

— Давай, иди ко мне скорее, — зову вялую Василису.

Кажется, она поднимает руки из последних сил, а у меня при виде этого зрелища открывается второе дыхание. Рывком вытаскиваю её наружу и прижимаю к себе. Даже в темноте замечаю, что она вся белая от переохлаждения.

— Потерпи, маленькая моя, — прижимаю её крепче к груди и съезжаю на заднице с капота. Не замечаю, как уже выбегаю на дорогу и лечу к своему внедорожнику.

Василиса что-то мычит едва слышно.

— Держись, — уговариваю. — Сейчас я тебя согрею.

— Едь к своей Скважине, — слышу её тихий выдох и лишь прижимаю крепче.

Открыв заднюю дверь, сажаю её на сидение и, скинув с себя куртку, укутываю голые ноги.

Перевозбуждённый Ганс крутится рядом, весь покрытый снежными сосульками.

— Запрыгивай, герой, — командую, кивая на водительскую дверь, и он послушно запрыгивает через неё в салон, но тут же перебирается назад, к Василисе.

— Домой хочу, — всхлипывает она едва слышно, когда он кладёт морду к ней на колени.

— Едем, едем, — обещаю, прыгаю за руль и разворачиваюсь.

— Не туда, — сипит она.

— До туда ты не доживёшь, — бешусь.

— Станешь счастливым вдовцом, — ловлю её слабую усмешку в зеркале.

— Я тебя сейчас отогрею, а потом самолично придушу, — грозно обещаю. — Потерпи немного, не умирай. Не лишай меня такого удовольствия.

39. На посошок

Остановившись у дома, выхожу из машины и вытаскиваю Василису. Она цепляется мне за шею окоченевшими пальцами. Не согрелась ни на грамм, кажется.

— Ганс, пошли, — зову немца, и он послушно выпрыгивает следом.

Захлопнув дверь, быстро несу Васю в сторону дома.

Тут есть баня, но чтобы растопить её нужно время, которого у нас нет. Поэтому, будем греться контактным методом.

Толкнув входную дверь, прохожу в небольшую прихожую и оборачиваюсь. Ганс стоит перед крыльцом и ждёт.

— Да пошли уже, — нетерпеливо зову его, мокрого от растаявшего снега. Заходит, радостно виляя хвостом.

В доме прохладно — дрова давно прогорели.

— Ганс, давай сюда, — хлопаю псу по спинке маленького дивана в прихожей. Он тут же запрыгивает на него и провожает нас взглядом, когда я уношу Василису в комнату.

Усадив на кровать, начинаю раздевать её. Она молча смотрит на меня, податливая, как тряпичная кукла. Управляюсь за несколько секунд — снимать-то особо и нечего: куртка, моя футболка, кеды да трусики.

— Нет, — хватает Василиса меня за руку, когда я собираюсь снять с неё трусы и тут же натягивает на себя одеяло, заворачиваясь в него как в кокон. Обессиленно завалившись на кровать, наблюдает, как я скидываю с себя куртку.

— Я не буду с тобой спать, — категорично выдыхает трясущимися губами.

Хмуро усмехнувшись, молча накрываю её сверху ещё и нашими куртками. Ухожу на кухню, где стоит печь, чтобы растопить её заново.

Трусики на Василисе обычные: удобные чёрные шортики, ничего сексуального, но у меня встаёт так, будто это