Экономика каменного века - Маршалл Салинс

Таблица 3.6. Показатели домашнего производства в деревнях Мазулу и Ботукебо

а Относится к домохозяйствам, работающим с избыточной интенсивностью.

РОДСТВО И ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ИНТЕНСИВНОСТЬ

Родственные отношения, преобладающие между домохозяйствами, должны воздействовать на их экономическое поведение. Десцентные группы[101] и брачные союзы c разной структурой, даже межличностные родственные сети разного типа должны по-разному задавать стимулы для избыточного домашнего труда. Кроме того, родственные отношения с разным успехом противостоят центробежной направленности ДСП, определяя более или менее интенсивный характер эксплуатации локальных ресурсов. В таком случае мы приходим к мысли, в чем-то банальной, в чем-то возмутительной, но всё же указывающей на проблему, заслуживающую дальнейшего исследования: при прочих равных условиях более интенсивной экономической системой является гавайская система родства, а не эскимосская. Если не вдаваться в детали, это связано с тем, что гавайская система является более разветвленной в том смысле, о котором писал Л. Г. Морган, – для нее характерно более масштабное признание родни по боковой линии непосредственными родственниками[102].

Если для эскимосского типа родства характерна изоляция непосредственно семьи как отдельной категории и размещение всех прочих во внешнем социальном пространстве, то гавайская система максимально расширяет семейные отношения по боковым линиям. Тем же способом экономика домохозяйств гавайского типа интегрируется в сообщество домохозяйств – всё зависит от силы и распространенности солидарности в системе родства. Родство гавайского типа в этом отношении превосходит эскимосский тип. Способствуя более масштабной кооперации, гавайская система должна оказывать более значительное социальное давление на домохозяйства с бóльшими трудовыми ресурсами, в особенности имеющими максимальный показатель количества едоков на одного работника. При прочих равных условиях гавайский тип родства будет порождать бóльшую склонность к производству излишков, чем эскимосский, а также сможет поддерживать более высокую норму благосостояния домохозяйств в сообществе в целом. Наконец, согласно той же логике, для гавайской системы будет характерна бóльшая вариативность объемов домашнего производства на одного человека и меньшая совокупная вариативность интенсивности труда на одного работника.

Кроме того, для гавайской системы, вероятно, свойственна более масштабная эксплуатация территории проживания, приближающаяся к предельному техническому потенциалу. Дело в том, что родство противоречит недопроизводству, характерному для ДСП, особым образом: оно сопротивляется не только центростремительной заботе домохозяйств о пропитании, но и центробежной тенденции к рассеиванию домохозяйств – и, как следствие, не только недоиспользованию рабочей силы отдельными домохозяйствами, но и коллективному недоиспользованию территории. В противовес рассеянию, являющемуся принципиальной характеристикой ДСП, система родства устанавливает более или менее мирный общественный порядок, с соответствующей концентрацией домохозяйств и эксплуатацией ресурсов. Фиджийцы, которые, как мы видели, воспринимают неродственника как чужака, а следовательно, как потенциального врага и жертву, вкладывают в формулировку «быть связанным» (вэйкилаи) еще один смысл – «быть родственником» (вэйуэйкани), – а их предельно общим выражением для обозначения мирного состояния является словосочетание тико вакавэйуэйкани, «жить как родственники». Так выглядит одна из нескольких первобытных версий этого соглашения, которое не подразумевается в рамках ДСП, некий modus vivendi, где средства труда и производства остаются сегментарными и неприсвоенными. В то же время различные системы родства, обладающие разными силами притяжения, должны допускать разные степени пространственной концентрации. Они в разной мере преодолевают дробление домашнего производства и в соответствии с этим устанавливают возможности занимать и осваивать территорию.

Тем не менее характерные для первобытных обществ формы родственной солидарности не могут быть недифференцированными, учитывая неотъемлемое для домашнего способа производства деление. Даже гавайская система родства предполагает близость между родственниками лишь формально – на практике постоянно появляются вызывающие взаимную враждебность различия в социальной дистанции. Домохозяйство никогда полностью не растворяется в более крупном сообществе, а в связях домохозяйств неизбежно присутствуют конфликты с более дальними родственниками, и это – постоянное противоречие первобытных общества и экономики. Однако оно не является явным, поскольку подавляется установками на социабельность, простирающимися до самых дальних пределов родства, мистифицируется некритически воспринимаемой идеологией реципрокности, а главное, лицемерно прикрывается преемственностью социальных принципов – от семьи до более крупных сообществ, и гармонией организации, при которой линидж выдается за увеличенное домохозяйство, а вождь – за отца своего народа. Поэтому для обнаружения этого противоречия в нормальном состоянии первобытного общества требуется акт этнографической воли. Кризис – crise révélatrice [обнажающий кризис – франц.], выявляющий структурную оппозицию, чтобы ее можно было безошибочно распознать, – происходит редко. Когда этот редкостный шанс – или пристальное наблюдение за нюансами «реципрокности» (см. главу 5) – отсутствует, приходится прибегать к некоторым этнографическим курьезам типа пословиц c их иносказательной мудростью, способных парадоксально представить ситуации, которые в ином случае кажутся лишь проявлением обширной социабельности.

Например, у тех же бемба, определяющих родственника как человека, которому вы даете еду, существует такое определение колдуньи: она «приходит к вам домой, садится и говорит: „Кажется, ты скоро начнешь готовить. Как много у тебя сегодня мяса‟– или: „Полагаю, пиво будет готово сегодня днем‟ – или что-то в этом роде» (Richards, 1939: 202)[103]. Кроме того, Одри Ричардс сообщает об искусных уловках, к которым часто прибегают хозяйки у бемба, чтобы уклониться от обязанности делиться едой. Когда к ним в гости приходит какой-нибудь пожилой родственник, они прячут пиво и встречают его словами: «Увы, господин, бедные мы головушки. Нам нечего есть» (Ibid.)[104].

У маори [Новая Зеландия] конфликт между домохозяйством и более общими интересами стал предметом поговорок, превратившись, как указывал Фёрс в своей ранней статье о пословицах маори, в «открытое противостояние, прямое противоречие между теми изречениями, которые проповедовали гостеприимство и противоположное поведение, щедрость и ее отрицание» (Firth, 1926: 252). С одной стороны, гостеприимство «являлось одной из высших добродетелей туземцев,<…> которая насаждалась в обществе и получала величайшее одобрение. От умения быть хорошим хозяином во многом зависели репутация и престиж» (Ibid. P. 247). Однако Фёрс тут же приводит целый ряд противоположных народных изречений, где личный интерес ставится выше заботы о других. «Сырая еда еще твоя – готовая достанется кому-то еще», – гласит поговорка маори, рекомендующая есть недожаренную пищу, чтобы не делиться ею. А вот еще одна поговорка: «Жарь крысу (любимое блюдо маори) вместе с мехом, чтобы тебя никто не беспокоил». В одной из пословиц признается, что делиться – это благородный поступок, который тем не менее сопровождается немалым осадком недовольства:

Haere ana a Manawa yeka

Noho ana a Manawa kuwa

Радость сердца пропала —

горечь на уме осталась.

В другой же говорится о докучливых просьбах родственников:

He huanga ki Matiti

He tama ki Tokerau

Зимой был просто родственник —

осенью сделался сыном,

– о человеке, который во время зимней закладки посевов был лишь дальним родственником, а осенью, во время сбора урожая, внезапно