Экономика каменного века - Маршалл Салинс

этом экономическая роль вождя как структурно, так и идеологически и практически является лишь разновидностью морали родства. Лидерство здесь представляет собой высшую форму родства, а следовательно, и высшую форму реципрокности и щедрости. Этот момент повторяется в этнографических описаниях любых первобытных обществ, вплоть до дилемм, порожденных обязательствами вождей проявлять щедрость. Вот что, например, сообщает Леви-Стросс о бразильском народе намбиквара:

Вождь должен не только хорошо выполнять свою задачу, но и стараться – и группа в этом смысле на него рассчитывает – выполнять ее лучше, чем другие.

Как ему это удается? Первым и самым важным инструментом власти является щедрость. Щедрость – существенный атрибут власти у большинства примитивных народов, особенно в Америке; она играет важную роль даже в тех первобытных культурах, где всё имущество составляют простейшие предметы. Хотя вождь не пользуется материальными привилегиями, он должен иметь под рукой запасы пищи, инструментов, оружия и украшений, которые – пусть даже самые скромные – приобретают значительную ценность в условиях всеобщей нищеты. Если у отдельного человека, семьи или же у всей группы появляется какое-то желание или потребность в чем-то, они обращаются к вождю, чтобы тот решил их проблему, поэтому щедрость является тем достоинством, которое желают видеть у нового вождя. Щедрость – та неизменно затрагиваемая струна, от звучания которой зависит степень признания. Учитывая это, можно было не сомневаться, что всё подаренное вождю будет полностью роздано его «подданным». Вожди были моими лучшими информаторами; понимая всю сложность их положения, я всегда их щедро вознаграждал, но редко мой подарок оставался в их руках дольше нескольких дней. Когда после нескольких недель совместного проживания я прощался с группой, аборигены уже были счастливыми обладателями топоров, перочинных ножей, бус и т. д., в то время как вождь обычно оставался таким же бедным, как и в момент моего прибытия. Всё, что он от меня получил (а это значительно превышало то, что в среднем доставалось рядовому члену группы), у него уже выманили (Леви-Стросс, 1999 (1961): 409).

Тот же мотив звучит и в жалобе таитянского вождя-жреца Хааманимани миссионерам, прибывшим на корабле «Дафф»[112]:

«От вас я слышу, – говорит он, – множество пароу (речей) и множество молитв Эаторе (Богу), но вы почти не даете мне топоры, ножи, ножницы или одежду». В том-то и дело, что всё им получаемое он тут же раздает своим друзьям и прихлебателям, – потому-то, несмотря на все многочисленные подарки, которые он получал, ему нечего было показать, кроме глянцевой шляпы, пары штанов и старого черного пальто, отороченного красными перьями. И это расточительное поведение он оправдывает тем, что, не поступай он так, ему никогда было бы не сделаться королем (sic) и даже не остаться сколько-нибудь значительным вождем (Duff Missionaries, 1799: 224–225).

Эта благожелательная вовлеченность лидера в процесс распределения и накапливаемая им в процессе политическая энергия порождаются самим полем родства, в рамках которого он действует. В определенном смысле это вопрос престижа. Поскольку общество социально организовано вокруг родственных отношений, в моральном плане оно ориентировано на щедрость, поэтому всякий, кто проявляет великодушие, автоматически заслуживает всеобщего уважения. Щедрый вождь является образцом среди сородичей. Но на более глубоком уровне щедрость вождя представляет собой форму принуждения. Эскимосы говорят, что «дары создают рабов, так же как кнуты создают собак». Обычное для любого общества, это принуждение усиливается там, где доминируют нормы родства. Поскольку родство является социальным отношением реципрокности, взаимной помощи, щедрость является актом наложения долга: пока дар остается без ответа, его получатель оказывается в долгу по отношению к дарящему. Экономическое отношение между дарящим и получателем дара эквивалентно политическому отношению между лидером и его последователем[113]. В этом состоит рабочий принцип – а точнее, действующая идеология.

«Идеология» как таковая с самого начала обнаруживается в противоречии с более крупным идеалом, в который она вписана – с идеалом реципрокности. Ранговые отношения, верные тем свойствам общества, которые они не смогут упразднить, всегда компенсаторны. Они осмысляются в координатах баланса, «готовности оказать взаимопомощь», «постоянной реципрокности»[114]. Но в строго материальном смысле отношения не могут одновременно характеризоваться и «реципрокностью», и «щедростью», обмен не может быть одновременно эквивалентным и неравным. Таким образом, перед нами именно «идеология», поскольку «великодушие вождя» должно игнорировать обратный поток благ от людей к вождю – возможно, рассматривая этот поток как нечто причитающееся вождю, – иначе это исключает проявление его щедрости. Либо же (или кроме того) эти ранговые отношения маскируют материальный дисбаланс – возможно, рационализируемый другими формами компенсации, – из опасения подорвать реципрокность. Как мы еще увидим, материальные дисбалансы действительно существуют и, в зависимости от конкретной системы, образуются за счет одной из сторон – лидера или людей. Однако сочетание нормы реципрокности с реальностью эксплуатации не является характерным отличием первобытной политической экономики от любой другой: во всем мире «реципрокность» является исконной (indigenous) категорией эксплуатации[115].

С теоретической точки зрения идеологическая двойственность позиции вождя, для которой одновременно свойственны щедрость и реципрокность, прекрасно отражает противоречие первобытного нобилитета – противоречие между властью и родством, неравенство, возникающее в обществе дружественных отношений. Неравенство, конечно же, оказывается единственным выходом из ситуации, и в целом благотворным, а единственным обоснованием власти становится ее бескорыстие. Иными словами, в экономическом смысле это распределение благ от вождей в пользу народа, которое углубляет зависимость последнего и одновременно ее нивелирует, оставляя единственно возможную интерпретацию распределения благ от народа к вождям в виде фазы в цикле реципрокности. Идеологическая двойственность функциональна. С одной стороны, этика щедрости вождей благословляет неравенство, с другой – идеал реципрокности отрицает, что неравенство имеет какое-либо значение[116].

В каком бы виде ни воплощалась эта идеология вождества, она не допускает одного – экономической замкнутости ДСП на самом себе. «Щедрость» вождя должна создавать стимулы для производства, выходящие за рамки обычных целей домашнего жизнеобеспечения. Пусть даже эти стимулы действуют только в собственном домохозяйстве вождя, в более или менее общем масштабе тот же самый эффект будет оказывать реципрокность межранговых отношений. Политическая экономика не сможет выжить при столь ограниченном уровне использования ресурсов, который обеспечивает удовлетворительное существование домашней экономики.

Итак, мы возвращаемся к исходному пункту: политическая жизнь является стимулом для производства. Однако этот принцип проявляется в разных масштабах. Далее мы рассмотрим некоторые вариации политических форм, которые, судя по всему, подразумевают различия в производительности домашней экономики. Для начала обратимся к характерным для Меланезии укладам, связанным с фигурой бигмена.

В открытых системах статусной конкуренции наподобие тех, что преобладают в Меланезии, экономическая влиятельность возникает прежде всего из амбиций претендующих на статус бигменов. И их собственный труд, и работа членов их домохозяйств значительно интенсифицируется. Вот как описывает Иэн Хогбин одного предводителя