Экономика каменного века - Маршалл Салинс

До войны между семьями дело не дошло – тикопийцы держались в рамках приличия. Манеры, отмечал Фёрс, сохранялись, однако мораль деградировала. При этом кризис действительно оказался испытанием для структурных основ. Он обнажил слабость знаменитой формулы «Мы, Тикопия»[109], продемонстрировав силу частного домохозяйства. Последнее оказалось твердыней корыстных интересов, защитники которой обособились от остальных и поднимали свои социальные мосты – когда не устраивали вылазки на огороды родни и знакомых.

Домашний способ производства нуждается в уравновешивании и выходе за свои пределы. Это происходит не только в силу формальных соображений кооперации, но и потому, что степень ненадежности домашней экономики сопоставима со степенью ее кажущейся функциональности, – и это потенциально опасный момент как для отдельных людей, так и для общества в целом. Одним из важных способов противодействия ДСП выступает расширенная система родства. Но в таком случае сохранение доминирующей роли домашней экономики накладывает отпечаток на общество в целом: противоречие между инфраструктурой и суперструктурой – надстройкой родства, которое никогда полностью не подавляется, но продолжает тонко воздействовать на повседневное распределение благ и в ситуациях потрясений может выйти на поверхность, приводя всю экономику в состояние сегментарного коллапса[110].

ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ИНТЕНСИВНОСТЬ ПОЛИТИЧЕСКОГО ПОРЯДКА

Для обозначения пиршеств у народа саа [Соломоновы острова] используются два слова: нгаухе и хоулaa: первое означает «еда», второе – «слава» (Ivens, 1927: 60).

Если бы у нас не было пиршеств, – сказал человек из народа вогео [Новая Гвинея], – то мы бы не стали собирать все наши каштаны и сажать столько деревьев. Вероятно, у нас было бы достаточно еды, но мы никогда не устраивали бы действительно больших трапез (Hogbin, 1938–1939: 324).

В ходе эволюции первобытного общества основной контроль над домашней экономикой, судя по всему, переходит от формальной солидарности структуры родства к ее политическому аспекту. По мере политизации этой структуры, в особенности когда она централизуется в руках правящих вождей, экономика домохозяйства мобилизуется ради более масштабных общественных начинаний. Этот импульс, который полития передает производству, подтверждается многочисленными этнографическими данными.

Дело в том, что первобытный лидер или вождь, несмотря на наличие у него собственных амбициозных мотивов, воплощает коллективные цели: он олицетворяет публичный экономический принцип в противовес задачам и мелким корыстным заботам экономики домохозяйства. Лица, которые обладают властью в племени или претендуют на нее, действуют в ущерб домашней системе, ослабляя ее автономию, обуздывая ее анархию и высвобождая ее производительность. Как указывала Маргарет Мид, «ритм жизни в конкретной деревне манусов [Новая Гвинея], объем товаров, находящихся в обращении, а следовательно, и их реальный объем, зависят от количества лидеров в этой деревне. Этот показатель зависит от предприимчивости, интеллекта и агрессивности лидеров, а также от количества их родственников, способных оказать им поддержку» (Mead, 1937a: 216–217).

То же правило, но обратным путем вывела и Мэри Дуглас в своей главной работе, посвященной народу леле с берегов реки Касаи [Демократическая Республика Конго], исследуя несостоятельность власти. При этом Дуглас сразу же отмечает экономические последствия такой ситуации: «Сталкивавшиеся с леле наверняка замечали, что среди них нет никого, кто может отдавать распоряжения, обоснованно рассчитывая на их выполнение <…>. Отсутствие власти способствует объяснению того, почему леле живут в бедности» (Douglas, 1963: 1). Этот негативный эффект мы уже наблюдали, в особенности в связи с недоиспользованием ресурсов, обеспечивающих пропитание. Карнейро на примере куикуру и Изикович на примере ламетов продемонстрировали следующую дилемму. С одной стороны, хроническая тенденция к разделению и рассеиванию сообщества; с другой – формирование механизмов политического контроля, которые призваны сдерживать этот раскол и способствовать экономической динамике, более соответствующей предельному потенциалу общества.

Здесь мы рассмотрим этот аспект первобытной политической экономики лишь кратко и схематично.

Всё зависит от политического отрицания центробежной тенденции, естественная склонность к которой присуща ДСП. Иначе говоря (и при прочих равных условиях), приближение к производительному потенциалу, достигаемое любым обществом, представляет собой сочетание двух противоборствующих политических принципов. С одной стороны, это заложенное в ДСП центробежное рассеяние, само по себе выступающее чем-то вроде спонтанного механизма поддержания мира; с другой стороны, это согласие, которое могут устанавливать доминирующие институты иерархии и объединения, чей успех измеряется, напротив, концентрацией населения. Разумеется, речь идет не только о тех, кому принадлежит власть в племени, и не только об их вмешательстве в первобытное рефлекторное расщепление племени. Кроме того, интенсивность заселения территории зависит от отношений между сообществами, которые могут поддерживаться как с помощью браков и линиджей, так и установленной властью. Моя задача в данном случае – лишь обозначить проблему: для каждой политической организации характерен свой коэффициент плотности населения, а следовательно (в сочетании с параметрами окружающей среды), и определенная интенсивность использования земель.

Второй аспект общей проблемы – воздействие политии на домашний труд – я рассмотрю более подробно. Отчасти это связано с доступностью большего объема этнографических данных. Можно даже выделить некоторые формальные характеристики структуры лидерства, подразумевающие разную степень производительности домохозяйств, – данный момент позволяет рассчитывать на то, что анализ будет выполнен в координатах профиля социальной интенсивности. Но прежде, чем переходить к этим типологическим изысканиям, следует для начала рассмотреть структурные и идеологические средства, при помощи которых власть в первобытных обществах реализуется в производственной сфере.

Воздействие политической системы на домашнее производство чем-то напоминает воздействие системы родства. Но в таком случае организация власти не отличается от порядка родства, а ее экономический эффект лучше всего понимать как радикализацию функции родства. Из системы родственных связей не были выключены даже многие крупнейшие африканские вожди (не говоря уже обо всех без исключения вождях Полинезии), и именно этот момент позволяет понять как экономику их политических действий, так и политику их экономики. Поэтому я намеренно исключаю из данного рассмотрения монархов (kings) и государства в подлинном смысле этого слова, обращаясь только к тем обществам, где монархом является само родство (kinship is king), а «монарх» – это лишь занимающий самое высокое положение сородич (kinsman)[111]. В лучшем случае здесь мы имеем дело с «вождями» (chiefs) в надлежащем смысле слова, а вождество (chieftainship) представляет собой политическую разновидность порядка родства (kinship) – в свою очередь, власть монарха (kingship) обычно является основанной на родственной разновидности политического порядка (государства). Кроме того, всё, что можно утверждать о наиболее развитой форме племенного лидерства – вождестве, – является plus forte raison [с еще большим основанием – франц.] справедливым и для остальных типов племенных лидеров: все они занимают те или иные позиции в сети родства и благодаря ей. При