Экономика каменного века - Маршалл Салинс

моделью лидерства. Ее главной силой является притяжение, а не принуждение, и сфера действия этой силы принципиально ограничена людьми, которые находятся в непосредственном личном контакте с лидером. Ведь в условиях простых и «капризных» технических средств «фонд власти» лидера, используя термин Бронислава Малиновского, снабжающийся лишь трудом немногих, быстро скуднеет и исчерпывается. Кроме того, неизбежно слабеет и политическая эффективность этого фонда – влияние, оказываемое его распределением, – поскольку последнее чрезмерно расширяется в социальном пространстве. Таким образом, наибольшие дивиденды влияния накапливаются в локальной когорте в форме уважения, обусловленного бескорыстной щедростью. Однако в результате никто не попадает в зависимость от другого, и этому уважению приходится конкурировать со всеми остальными разновидностями уважения, в том числе межличностного. Соответственно, в относительно простых обществах экономика не обязательно представляет собой доминирующий базис власти: по сравнению с возрастным статусом или личными качествами и способностями – от владения магией до ораторского искусства – политическая роль экономики может быть ничтожна.

На другом полюсе располагается вождество (chieftainship) в прямом смысле слова – в том виде, в каком оно сформировалось, например, на островах Полинезии, среди кочевников внутренних регионов Азии и многих народов Центральной и Южной Африки. Эта система подразумевает полный контраст экономических и политических форм: место самоэксплуатации лидера, работающего в поте лица, занимает обязательство отдавать ему должное, которое порой сопровождает представление, что сам вождь не должен нести никакого груза – его достоинство требует, чтобы несли его самого. Вместо личного уважения обнаруживается структурная директива, а вместо щедрости, не становящейся реципрокностью, – реципрокность, не становящаяся щедростью. Это различие имеет институциональный характер. Оно заключается в формировании иерархических отношений внутри локальных групп и между ними, рамочной политической структуры в пределах той или иной территории, поддерживаемой системой вождей (крупных и мелких), которые контролируют сегменты большего и меньшего порядка и все подчиняются одному верховному вождю. В этих пирамидальных обществах совершается процесс интеграции локальных групп, лишь наметившийся у бигменов Меланезии и невообразимый для ценящих престиж охотников. Однако эти общества остаются архаичными (primitive). Их политический каркас обеспечивают группы сородичей, однако условием их организации становится формальный лидер. Теперь люди устанавливают свою власть над другими через личное взаимодействие – они приходят к власти, которая заключается в формальной позиции, в организованном согласии с привилегиями вождя и организованных средствах их поддержания, включая особый контроль над товарами и услугами подвластного населения. Труд и его продукты заведомо оказываются обязательствами людей. Располагая таким фондом власти, вождь может позволить себе действительно широкие жесты щедрости – от личной помощи до масштабной поддержки коллективных церемониальных или экономических начинаний. Поток благ, циркулирующих между вождями и людьми, приобретает цикличность и непрерывность:

Престиж вождя (маори) определялся тем, что он по собственному усмотрению мог распоряжаться различными благами, в особенности едой. Это, в свою очередь, способствовало бóльшим поступлениям, которые позволяли вождю демонстрировать гостеприимство, – его последователи и родственники снабжали его отборными подарками <…>. Помимо обильных развлечений для путешественников и посетителей, вождь свободно раздаривал блага своим последователям. Этим он обеспечивал их преданность и платил им за преподнесенные дары и оказанные личные услуги <…>. Именно так поддерживалась реципрокность в отношениях между вождем и народом <…>. Благодаря накоплению и его обладанию добром и последующей щедрой его раздаче он был способен стимулировать <…> значимые для племени начинания. Вождь выступал чем-то вроде канала, по которому перемещались блага, и концентрировал эти блага лишь ради того, чтобы вновь излить их щедрым потоком (Firth, 1959a: 133).

В более развитых формах вождества, к которым маори не относятся, это перераспределение не лишено материальных выгод для вождя. В виде исторической метафоры это выглядит так: если сначала претендент на лидерство жертвует свое добро во благо других, то в конце другие (так или иначе) отдают свое добро во благо вождя.

В конечном итоге идеалы реципрокности и щедрости вождя начинают служить обманчивым прикрытием для подчиненного положения народа. Великодушный вождь возвращает сообществу лишь то, что сам от него получил. Можно ли назвать это реципрокностью? Возможно, вождь возвращает не всё. Однако реципрокность этого цикла не отличается от ситуации, когда маленький ребенок дарит отцу рождественский подарок, купленный на деньги отца. Тем не менее этот семейный обмен обладает социальной эффективностью – равно как и перераспределение, которое осуществляет вождь. Кроме того, если принять во внимание распределение во времени и разнообразие перераспределяемых благ, то люди могут оценить конкретные выгоды, которые иначе были бы недоступны. В любом случае материальный остаток, который порой достается вождю, не является основным смыслом данного института. Смысл заключается во власти, остающейся у вождя благодаря богатству, которое он отдал в руки народа. Если взглянуть на это более широко, то вождь, поддерживая таким образом благосостояние сообщества и организуя его деятельность, создает коллективное благо, превосходящее возможности домашних групп этого общества, взятых по отдельности. Вождь учреждает общественную (public) экономику, которая превосходит сумму составляющих ее домохозяйств.

Но это коллективное благо достигается за счет домохозяйств-участников. Антропологи слишком часто и механистически связывают возникновение вождества с производством излишков (см., например: Sahlins, 1958). Однако в историческом процессе эта связь была по меньшей мере взаимной, а в функционировании первобытного общества дело обстояло, скорее, наоборот. Лидерство постоянно порождает излишки домашнего производства. Развитие системы рангов и вождества становится pari passu [в равной мере – лат.] развитием производительных сил.

Иначе говоря, выдающаяся способность увеличивать и диверсифицировать производство есть у тех политических порядков, которые отличаются развитыми представлениями о вождестве. Здесь я вновь приведу примеры из Полинезии. Во-первых, потому, что в предшествующих работах я утверждал об исключительной производительности полинезийской политии по сравнению с меланезийской (Салинс, 2018 (1963)). А во-вторых, потому, что некоторые полинезийские общества, в особенности гавайские, доводят первобытное противоречие между домашней и общественной экономиками до острого кризиса – явное свидетельство их несоответствия, а также экономических и политических ограничений для обществ, основанных на родстве.

Сравнение с Меланезией не только подчеркнет достижения Полинезии в совокупном объеме производства, но и продемонстрирует, что под эгидой правящих вождей полинезийцы занимали и осваивали некогда маргинальные территории. Решающим фактором в этом процессе часто выступали хронические конфликты между соседними вождествами. Конкуренция, вероятно, объясняет примечательную тенденцию: культура создает инверсию естественной среды. Многие относительно бедные части гористых островов Полинезии эксплуатировались более интенсивно. Увидев контраст между юго-восточной, полуостровной частью Таити и плодородным северо-западом этого острова, Андерсон, один из офицеров экспедиции Джеймса Кука, одобрительно высказался в духе Арнольда Тойнби: «Это демонстрирует, что даже изъяны природы <…> полезны для совершенствования человека в ремесле и искусстве» (цит. по: Lewthwaite, 1964: 33). Еще более известным примером, связанным с Таити, является интеграция в вождества, расположенные на этом острове, близлежащих атоллов. Здесь