Экономика каменного века - Маршалл Салинс

ценная вещь, которая была дана мне, является хау той ценной вещи, которая

i mua. Ko taua taonga mi hoatu e ahau ki a koe. E kore

given to me before. I must give it to you. It would not

была дана мне прежде. Я должен отдать эту вещь вам. Было бы

rawa e tika kia kaiponulia e ahau mooku; ahakoa laonga pai rawa, taonga

be correct for me to keep it for myself, whether it be something very good

неправильно с моей стороны оставить ее себе – хорошая ли она

kino raanei, me tae rawa laua t’longa i a au ki a koe. No te mea he hau

or bad, that valuable must be given to you from me. Because that valuable

или плохая, я должен отдать ее вам. Потому что эта ценная вещь

no te taonga teenaa taonga na. Ki te mea kai kaipon utia e ahau taua taonga

is a hau of the other valuable. If I should hang onto that valuable

является хау другой ценной вещи. Если я сохраню эту вещь у себя,

mooku, ka mate ahau. Koina te hau, hau taonga

for myself, I will become mate. So that is the hau-hau of valuables,

мне настанет мате [смерть]. Вот что-такое хау-хау ценных вещей,

hau ngaaherehere. Kaata eenaa.

hau of the forest. So much for that.

хау леса. Вот и всё.

По поводу текста в том виде, как его записал Бест, Мосс отмечает: несмотря на то, что по ряду признаков этот текст является характерно маорийским – imprégné de cet esprit théologique et juridique encore imprécis («изобилующим теологическими и юридическими неточностями»), – «он содержит лишь одно непонятное место: вмешательство третьего лица». Но даже это затруднение Мосс тут же легко проясняет:

Но чтобы правильно понять маорийского юриста, достаточно сказать: «Таонга и всякая личная собственность в строгом смысле слова обладают неким хау, духовной силой. Вы даете мне какой-нибудь предмет, я даю его третьему лицу; тот отдает мне другой предмет, потому что его принуждает хау моего подарка; а я обязан дать вам эту вещь, потому что надо вернуть вам то, что в действительности составляет продукт хау вашей таонги» (Мосс, 2011 (1923–1924): 149–150).

Воплощая в себе личность дарителя и хау его леса, сам дар в трактовке Мосса обязывает к ответному дару. Получатель является должником духа дарителя; хау таонги всегда, неумолимо стремится вернуться на родину – даже после того, как дар был передан из рук в руки несколько раз. После ответного дара первоначальный получатель, в свою очередь, обретает власть над первым дарителем – отсюда и la circulation obligatoire des richesses, tributs et dons («обязательная циркуляция богатств, дани и даров») на Самоа и в Новой Зеландии. Мосс делает следующий вывод:

Совершенно ясно, что в маорийском праве правовая связь, связь душой, происходит от души. Отсюда следует, что подарить нечто кому-нибудь – это подарить нечто от своего «я» <…>. В этой системе идей считается ясным и логичным, что надо возвращать другому то, что реально составляет частицу его природы и субстанции, так как принять нечто от кого-то – значит принять нечто от его духовной сущности, от его души. Задерживать у себя эту вещь было бы опасно, смертельно, и не просто потому, что это не дозволено, но также и потому, что не только морально, но и физически и духовно эти идущие от личности вещи, эта сущность, пища, движимое и недвижимое имущество, женщины или потомки, обряды или союзы обладают над вами религиозно-магической властью. Наконец, даваемая вещь не инертна. Будучи одушевленной, часто индивидуализированной, она стремится к возвращению в «родительский дом» (foyer d’origine), используя формулировку Роберта Герца, или же к созданию для клана и почвы, местности, откуда она вышла, некоего эквивалента самой себя (Мосс, 2011 (1923–1924): 151–152).

КОММЕНТАРИИ ЛЕВИ-СТРОССА, ФЁРСА И ПРЮЦ-ЙОХАНСЕНА

Интерпретация понятия хау у Мосса подверглась критике со стороны трех авторитетных исследователей, включая двоих специалистов по маори и одного непосредственно по Моссу. Вне всякого сомнения, их замечания компетентны, однако, на мой взгляд, ни один из них не уловил истинного смысла слов Ранапири или самого хау.

Клод Леви-Стросс оспаривает принципы интерпретации. Не допуская критики этнографического описания маори у Мосса, он ставит под сомнение его готовность полагаться на аборигенную рационализацию: «Не сталкиваемся ли мы здесь с одним из случаев (не таким уж и редким), когда этнолог поддается мистификации со стороны туземца?» (Леви-Стросс, 2000 (1966): 425). Хау не является причиной обмена, а лишь тем, во что людям случилось поверить как в причину. Так они осмысляют для самих себя бессознательную необходимость, причина которой заключается в чем-то другом. При этом за особым вниманием Мосса к хау Леви-Стросс усматривал общую концептуальную ошибку, к сожалению не позволившую его выдающемуся предшественнику достичь полноценного структуралистского понимания обмена, которое «Опыт о даре» так блестяще предвосхитил: «Мосс остановился на пороге огромных возможностей, подобно Моисею, который вел свой народ к Земле обетованной, но так и не увидел ее великолепия» (Там же). Мосс, продолжает Леви-Стросс, был первым этнологом в истории дисциплины, который вышел за рамки эмпирического и обратился к более глубинным слоям реальности, отбросив чувственное и дискретное ради анализа системы отношений, и который уникальным образом осознал, как функционирует реципрокность в ее разнообразных и множественных модальностях. Но, увы, Мосс не смог полностью уйти от позитивизма и продолжал понимать обмен так, как он представлен в опыте – поделенным, так сказать, на особые акты дарения, получения и возврата дара. Иными словами, Мосс рассматривал дар по частям, а не как единый и целостный принцип, и поэтому не придумал ничего лучше, как попытаться склеить его заново при помощи этого «мистического цемента» – хау.

У Реймонда Фёрса также есть собственные взгляды на реципрокность, отстаивая которые он постоянно критикует Мосса в части этнографии маори (Firth, 1959a: 418–421). По его мнению, Мосс просто неправильно понял, что такое хау. Это сложное и аморфное понятие в любом случае мыслится более пассивным духовным принципом, чем полагал Мосс. В тексте Ранапири, полагает Фёрс, нет никаких свидетельств, что хау страстно стремится вернуться к своему источнику. К тому же маори в целом не полагаются на хау как самостоятельную силу, наказывающую за неисполнение экономических обязательств. Если кто-то был не способен ответить взаимностью, то обычным (а в случае кражи неизбежным) установленным порядком