Экономика каменного века - Маршалл Салинс

Эти противоречия житейской мудрости маори отражают реальный социальный конфликт: «Два диаметрально противоположных принципа поведения действуют бок о бок…» Однако вместо того, чтобы рассматривать эти принципы самостоятельно, в качестве социальных фактов, Фёрс стал на позицию своего рода «наивной антропологии»[105], конвенциональной для экономической науки, в основании которой лежит противопоставление человеческой природы и культуры, «стремления индивида к собственной выгоде» и «выраженной морали социальной группы». Возможно, Леви-Стросс сказал бы, что эта модель в конечном итоге принадлежит самим маори, ведь пословица в самом деле утверждает, что сырое соотносится с приготовленным так же, как «владеть» соотносится с «поделиться», – иными словами, природа соотносится с культурой так же, как отказ делиться соотносится с реципрокностью. Так или иначе, последующее подробное исследование экономики маори, которое выполнил Фёрс (Firth, 1959a), ясно демонстрирует, почему противопоставление принципов делалось именно по линии «дальний родственник» / «сын». Речь идет о конфликте между расширенными сетями родства и собственными эгоистическими интересами ванау – домохозяйства, «базовой единицы экономики маори»:

Ванау коллективно владели определенными типами имущества, а также выступали структурой, реализующей права на землю и ее продукты. Ванау выполняли задачи, для которых требовалось немного работников и не слишком сложное взаимодействие, а распределение пищи проводилось в значительной степени на этом основании. Каждая семейная группа представляла собой сплоченную самодостаточную единицу, распоряжавшуюся собственными делами – как общественными, так и экономическими, – за исключением вопросов, которые касались политики деревни или племени. Члены ванау, будучи единым целым, питались и проживали вместе, образуя особую группу (Firth, 1959a: 139)[106].

Положение домохозяйства в этих первобытных обществах – это положение постоянного нахождения между двух огней и непрерывного лавирования, поскольку всегда приходится приспосабливаться к ситуации, где, с одной стороны находится благополучие собственного дома, а с другой – более широкие обязательства перед родственниками, которые необходимо выполнять без ущерба для своих интересов. Помимо парадоксов житейской мудрости, запечатленных в пословицах, это «перетягивание каната» действительно имеет одно общее выражение – в нюансах традиционной «реципрокности». Дело в том, что обычные реципрокные обмены, несмотря на присутствующий в них оттенок эквивалентности, зачастую не сбалансированы – в чисто материальной плоскости. Ответные дары лишь в общих чертах эквивалентны первоначальным дарам и не совпадают по времени. Данная вариация примечательным образом коррелирует с родственной дистанцией. Баланс характерен для отношений между дальними родственниками, а по мере приближения к дому обмен приобретает всё более бескорыстный характер – допускается, что ответный дар будет сделан не сразу либо что его не будет вообще. Учитывая широту категорий родства, утверждение, что социальная сила родства слабеет по мере увеличения социальной дистанции, не является ни достаточным, ни логичным объяснением. Более уместно сегментарное разделение экономических интересов. Именно экономическое определение дома как места, где начинается благотворительность, наделяет это размывание родственной солидарности функционалом и дефиницией, делает осмысленными такие различия, как «дальний родственник» / «сын». Исходной точкой отсчета «дистанции родства» является домашний способ производства. Таким образом, всё, что будет сказано о тактической игре реципрокности в главе 5, можно рассматривать как пример текущей темы.

Несмотря на основополагающее противоречие между домохозяйством и более широким кругом родства, случаев структурного распада, в которых обнаруживается этот конфликт, в первобытных обществах встречается немного. Тем более ценными оказываются поздние работы Фёрса о тикопийцах, в особенности повторное исследование 1953–1954 годов, выполненное им совместно с Джеймсом Спиллиусом, в ходе которого ученым довелось изучать этот народ, славившийся своим гостеприимством, во время голодного года (Firth, 1959b). Природа нанесла по Тикопии двойной удар: в январе 1952 года и марте 1953 года на остров обрушились ураганы, которые нанесли огромный ущерб домам, деревьям и посевам. Возникла нехватка продовольствия, степень тяжести которой варьировалась территориально и по времени – в целом наихудшая ситуация была в период с сентября по ноябрь 1953 года, когда этнографы зафиксировали на острове «голод». Тем не менее населению в целом удалось выжить, сохранилась и социальная система. Однако выживание людей не было полностью обусловлено социальной системой. Родственные связи за пределами домохозяйства держались на формальном кодексе, но более достойным поведением считалось его систематически нарушать, а не соблюдать. В результате, даже несмотря на то, что тикопийскому обществу удавалось сохранять нечто вроде моральной однородности, выяснилось, что его основание принципиально неустойчиво. И кризис это ясно показал. Фёрс и Спиллиус пишут об «атомизации», о фрагментации более крупных родственных групп и «более тесной интеграции» домохозяйства. «Голод, – указывает Фёрс, – обнажил солидарность элементарной семьи» (Firth, 1959b: 84, курсив добавлен).

Распад экономической структуры начался по нескольким направлениям, прежде всего в сфере собственности и распределения благ. Даже планировать восстановительные мероприятия после первого урагана каждому домохозяйству (за исключением вождей) приходилось своими силами: «…использование ресурсов почти в каждом случае было направлено на защиту семейных интересов <…>. Горизонт расчетов редко выходил за рамки отдельной семьи» (Ibid. P. 64). Были предприняты попытки аннулировать традиционные родственные привилегии, дававшие доступ к семейным огородам (Ibid. P. 70). Вокруг земель, находившихся в общем владении близких родственников, начались имущественные споры – порой брат шел на брата, а в ряде случаев происходил окончательный раздел земель с четким установлением границ притязаний братьев (Firth, 1959b; Spillius, 1957: 13).

В сфере распределения продовольствия проявлялись более сложные тенденции. Обмен продемонстрировал предсказуемые колебания между расширением социабельности и большей щедростью во времена испытаний, с одной стороны, и возвращением домохозяйств к изоляции, когда эти испытания оборачивались катастрофой[107]. В те периоды и в тех местах, когда нехватка продовольствия была не столь острой, экономика домохозяйства даже стирала собственные границы, поскольку близкородственные семьи на время отказывались от раздельной жизни, собирая припасы в общий «котел». Однако по мере углубления кризиса возникала противоположная тенденция, включавшая два взаимодополняющих процесса: люди меньше делились друг с другом и стали больше воровать[108]. Согласно подсчетам Фёрса, размах воровства вырос пятикратно в сравнении тем, что он наблюдал во время его первого приезда на Тикопию четвертью века ранее. Причем если прежде воровство ограничивалось в основном предметами «полуроскоши» (semi-luxuries), то теперь крали главным образом базовые продукты потребления, не делая исключений даже для ритуальных посевов и имущества членов семей вождей. «Почти все воровали, и почти все были обворованы» (Spillius, 1957: 12). Как только спала первая волна взаимопомощи, тикопийцы делились друг с другом всё реже и всё в меньшем социальном диапазоне. Вместо еды гости получали лишь извинения, причем, возможно, неискренние. Люди прятали припасы от родственников и даже запирали их в сундуках, оставляя кого-нибудь в доме для охраны. Вот как Фёрс описывает это столь нетипичное для тикопийцев поведение:

В ряде случаев родственник, подозревая, что у хозяина дома есть еда, долго сидел в