Беспощадный целитель. Том 8 - Константин Александрович Зайцев

И она попробовала.

Я почувствовал момент, когда она коснулась — не тела, а того, что человек считает собой. У Дэмиона перехватило дыхание, спина выгнулась дугой, и с бетона он поднялся на лопатках и пятках, как поднимаются при судороге.

Внутри было хуже.

Она искала в нём то, что берут первым. Страх — нашла и попробовала на зуб. Злость на отца — попробовала. Ту ночь, когда он сорвался в первый раз и увидел лицо матери. Кайзера и долг. Алису.

На Алисе она задержалась.

«Не отдавай», — сказал я.

«Не отдам.»

«Тогда назови ей, кто ты.»

«Что⁈»

«Она спрашивает, чья она. Она не понимает слов, она понимает только уверенность. Отвечай.»

И Дэмион Кросс, парень с плотным наследственным ядром и годами страха злобы, сделал единственное, что мог сделать в такой ситуации человек его склада.

Он разозлился.

Не на тьму. На себя. За годы, которые он звал тварью то, что было им самим, и морил голодом собственную руку, потому что она однажды сжалась в кулак не вовремя.

Я почувствовал эту злость, как чувствуют жар от печи.

«Моё», — сказал Дэмион.

Тьма надавила.

«МОЁ», — сказал Дэмион.

И она отступила.

Не сдалась, не подчинилась, не легла к ногам — так с ней не бывает и не будет никогда. Она просто перестала пробовать и начала входить, и вот тут началась настоящая работа, потому что то, что крупнее ядра, не помещается в него само.

Дальше два часа я делал то, ради чего вообще здесь сидел и молил Небо, чтобы мне хватило сил. Как же мне мало моего ядра. И это Кросс сам впустил меня в свою энергетическую систему, но даже так на любое действие с ним я трачу просто безумную прорву сил.

Я вёл её по руслам. Расширял каналы там, где она шла слишком густо. Держал структуру, когда её выгибало. Дважды останавливал всё, потому что Дэмион уходил в беспамятство, и вытаскивал его обратно на поверхность, давая отдышаться. Один раз он закричал, и я порадовался, что во флигеле толстые стены.

К десятому часу утра у меня почти не осталось энергии и я вышел, не закончив перестройку даже наполовину, но самое важно было сделано и теперь мой ученик наконец-то сможет принять свою тьму цельной.

Мир вернулся холодом бетона под коленями и болью в спине от неподвижности. Дэмион лежал на полу, дышал часто и неглубоко, и был мокрым от макушки до пояса.

Я проверил его пульс, посмотрел зрачки, послушал ядро снаружи.

— Кросс.

— М-м.

— Открой глаза. Скажи, как тебя зовут.

— Дэмион… Кросс. — Он с трудом сфокусировался на мне. — Алекс, я…

— Погоди с «я». Сначала цифры. — Я поднял два пальца. — Сколько?

— Два.

— Сколько мне лет?

— Восемнадцать. — Он моргнул. — Или двести. Я так и не понял.

Я засмеялся от его незамысловатой шутки, которая на удивление точно попала в цель.

— Значит, голова работает. Лежи.

Он полежал ещё минут пять, потом сел, и я не стал ему помогать, потому что человеку в такой момент важно сесть самому.

И вот тут он это заметил.

Я видел по лицу, как он замер, прислушался и пошёл внутрь сам, впервые за восемнадцать лет — не с ужасом, а с любопытством.

— Тихо, — сказал Дэмион.

— Да.

— Нет, ты не понял. — Он смотрел на свои руки. — Оно всегда… давило. Всё время. Я думал, так у всех, что это просто как жить. А сейчас тихо.

— Потому что ты перестал воевать сам с собой. — Я поднялся, разминая колени. — Она — это ты, Кросс. Твоя часть, как рука или печень. Печень ты тоже не запираешь.

— Значит, ты меня вылечил?

Вот тут надо было говорить точно, и я сказал точно.

— Нет.

Он поднял голову.

— Узел никуда не делся, — сказал я. — Он остался и останется навсегда. Твоя тьма как была искажённой, так искажённой и будет: она голодная, она злая, и она никогда не станет ровной, как лёд у Эйры. Это не лечится. Это врастает в тебя навечно.

— Тогда что мы сделали?

— Ты признал её своей, а она признала тебя хозяином. — Я налил ему воды. — До сегодняшнего дня у тебя внутри жило нечто и грызло прутья. С сегодняшнего дня у тебя внутри живёшь ты, только очень нехороший в одной своей части. Разница огромная, и вся она в твою пользу.

— То есть я не стал безопаснее.

— Ты стал опасным по-настоящему, — поправил я. — Раньше ты был ходячей бомбой и я просто не представляю какая же у тебя воля, что ты сорвался лишь раз. Теперь ты человек с оружием, которое не станет добрым. Захочешь применить сгоряча — применишь, и остановить тебя будет некому.

Дэмион сидел на полу, мокрый, бледный, с трясущимися руками, и молчал.

Потом сказал, глядя в стену:

— Он проверял меня раз в месяц. Ладонь на грудь и слушал. Я до сих пор помню, какая она была тяжёлая.

Я не стал отвечать. Тут не отвечают.

— А потом его не стало, и я стал делать это сам. — Дэмион смотрел в одну точку. — Клал руку и слушал. Я же не понимал ни хрена, Алекс, я просто повторял, как он. Мне казалось, если делать как он, оно не сорвётся.

— Оно и не сорвалось.

Он повернул голову.

— Ты видел? Там, внутри?

— Видел. — Я сел напротив. — Твой отец латал тебя грубо и правильно. Последние годы латал ты сам, и латал неправильно. — Я выдержал его взгляд. — И оно всё равно держалось, Кросс. Половина твоего ядра стоит на упрямстве, а не на технике, и я такого раньше не видел ни разу.

Дэмион отвернулся и некоторое время разглядывал мокрое пятно на бетоне, оставшееся от копья.

— Он бы разозлился, — сказал он наконец. — Что я впустил.

— Разозлился бы. — Я пожал плечами. — А потом посчитал бы то же, что посчитал ты, и согласился бы, потому что он был егерь, а егеря считают риски профессионально. Просто ему для этого понадобилось бы недели три и много ругани.

Дэмион неожиданно фыркнул.

— Три недели — это ты его плохо знал.

— Я его вообще не