Беспощадный целитель. Том 8 - Константин Александрович Зайцев

— Твоя правда и именно поэтому меня будут пытаться привязать любой ценой. Слишком мало тех кто рождается с таким талантом. Это Эйре проще, у ее семьи достаточно денег, чтобы выучить ее.

— У нее хватает своих проблем, так что мы все в одной лодке. И учти сам по себе размер ядра дает лишь шанс, важно то как ты будешь им пользоваться.

— Прекрасно понимаю и спасибо тебе за подсказку с тем, что я слишком много трачу на свои техники.

— Для того и нужны друзья и наставники. А теперь будем учить тебя жить со своей тьмой.

Я запер дверь, задвинул щеколду и опустил тряпки на высокие окна прачечной. Свет стал серым и ровным, без пятен, а от бетонного пола потянуло утренним холодом.

— Раздевайся до пояса и садись. Не на пол, вот сюда. — Я подвинул ему низкую скамью, которую сколотил накануне специально. — Спина прямая, ноги скрещены, руки на колени ладонями вверх. Сидеть придётся долго, поэтому устраивайся сразу так, чтобы через час не начало ломить.

Он разделся и сел. Плечи развёрнуты, шея напряжена, челюсть работает.

— Кросс.

— Да?

— Ты сейчас сидишь как человек, которого ведут на казнь. Если пойдёшь в работу с таким телом, я потрачу первый час на то, чтобы тебя расслабить, и это будет мой час и твоя тьма. — Я сел напротив. — Давай сначала поговорим. Так будет быстрее.

Он выдохнул. Плечи опустились на палец.

— Ты обещал замок, — сказал Дэмион. — Замок на дверь, чтобы это больше не вышло.

— Обещал.

— Так вот, я про это долго думал. — Он смотрел куда-то мимо меня, на стену. — И вот что мне не нравится. Замок это хорошо, пока он держится, но любой замок можно сломать, а что потом?

Умный парень, такой был бы прекрасным внутренним, а то и личным учеником в любой секте столицы.

— Ничего не будет, — сказал я. — Потому что замка не будет.

Он повернул голову.

— В смысле?

— В прямом. Я назвал это замком, когда мы говорили в разломе и «замок» ты бы принял, а то, что я собираюсь делать на самом деле, ты бы не принял в той ситуации. — Я смотрел ему в лицо. — Теперь ты сидишь у меня во флигеле, дверь заперта, и ты уже согласился. Поэтому говорю как есть.

— Говори. — Я ощутил как понизилась температура в комнате, Кросс непроизвольно выпустил свою основную стихию.

— Потому что запирать нечего. — Я смотрел ему в лицо. — Кросс, у тебя в ядре нет никакой твари. Нет чужого, нет вселившегося, нет проклятия рода. Там только ты.

— Ты не видел, что оно делает.

— Видел. И знаю, откуда оно взялось. — Я подвинулся ближе. — Скажи, как тебя учил отец. Только честно, без «нормально».

Дэмион пожал плечами.

— По егерской программе для отрядов спецназначения. Он говорил, школьная годится лишь для мусора.

— С какого возраста?

— Тело — лет с шести. Бег, дыхание, нож, потом копьё. — Дэмион пожал плечами. — Он говорил, что дар придёт на готовое или не придёт вовсе.

— А когда пришёл?

— В тринадцать. — Он помолчал. — Через месяц после похорон бабки, я запомнил.

— И что он сделал на следующий день?

— Начал гонять по-настоящему.

Вот и весь диагноз.

— Тогда слушай, что с тобой произошло, — сказал я. — Твой отец сделал всё правильно, и именно этим тебя и сломал. Он семь лет строил тебе тело, и построил такое, какое бывает у взрослых. А когда пришёл дар, он начал грузить ядро так, как это тело выдерживало.

— И что?

— А то, что тело выдерживало, а тринадцатилетний мальчик — нет. — Я смотрел ему в лицо. — Обычного подростка от перегруза защищает собственная слабость: он просто падает и не может продолжать. Тебя не защищало ничего, ты мог продолжать. Ядро пошло вверх так, как не ходит ни у кого в тринадцать лет. А воля, которая этой силой владеет, растёт от прожитого, и её нельзя разогнать программой.

— И что?

— И часть твоей стихии перестала тебя слушать.

Он молчал.

— Не ушла, не заменилась, не стала чужой, — сказал я. — Свернулась в узел и начала вести себя как отдельное существо, потому что ты сам обращался с ней как с отдельным. Ты назвал её тварью, Кросс. Ты считал часть себя тварью в подвале и морил её голодом, чтобы она была послабее.

— Она и есть тварь.

— Она голодная, — поправил я. — Голод — это не характер. Это то, что бывает с тем, кого не кормят.

Дэмион смотрел на меня, и я видел, как ему это не нравится. Гораздо удобнее, когда в тебе сидит чужое: чужое можно ненавидеть.

— Такое лечат подавлением, — сказал я и мое лицо непроизвольно скривилось от такой глупости. — Печать, контроль, ограничители, «держись, парень». Так делают, потому что другого не знают, и каждый год подавления делает узел плотнее и злее. Ты не дверь держал. Ты держал себя, и держал ровно тем способом, который тебя и портил.

— В империи тьму не развивают, — сказал Дэмион. — Считается слишком опасной. Лишь базовый минимум.

— Стихия — это инструмент. У инструмента нет нравственности, она есть только у руки. Тьму не развивают не потому, что она порочна, а потому, что ею трудно управлять, и проще запретить всем, чем научить немногих.

— Хочешь сказать, что ты сможешь научишь?

— Смогу дать тебе понимание, но учиться тебе придется самому. — Я посмотрел ему в лицо. — И, между прочим, твоя первая стихия — лёд, и он в тебе никуда не делся. Они у тебя сплелись, Кросс. Тьма и лед очень опасная связка. Я видел как ты используешь тьму и понимаю почему ты ее боишься. Ты всю жизнь считал одну половину себя приличной, а вторую позорной, а они растут из одного корня.

Он молчал долго. Потом спросил ровно то, что должен был:

— Тогда что ты собираешься делать?

— Впустить её.

Дэмион дёрнулся так, что скамья скрипнула.

— Что?

— Сидеть. — Я не повысил голос. — Сядь и слушай до