Беспощадный целитель. Том 8 - Константин Александрович Зайцев

По двору прошёл гул.

— Сорок одна, — сказал Гремлин. — Тормоза мне продали свои.

— И где ты взял сорок одну тысячу?

Ответил не он.

— Стая скинулась, — сказал Клык. — Ты закрыл нам много проблем, а после того как Кайзер не отпустил парня, он давал нам много жирных контрактов на сопровождение, своих людей у него не хватало. Я понимаю, что ты с ним на ножах, но считай, что он оплатил большую часть этого красавца.

Он стоял позади всех, привалившись к воротам, и говорил тихо, как всегда. Небо любит шутить. Может, кто-то бы и возмутился, но мне прекрасно известно, что такое теневая жизнь и как она устроена. Будем считать, что частично я взял с Кайзера деньгами.

— Это не благотворительность, парень, это знак дружбы и благодарности. — Он оттолкнулся от створки и подошёл. — За тобой числится Гремлин, которого записали в покойники, и Молот, который ходит по земле, а не лежит в ней, а ещё много другого.

Молот за моей спиной хмыкнул.

— У нас за такое платят всегда, — сказал Клык. — Деньгами платить другу клуба было бы оскорблением, а вот исполнить мечту… — Он усмехнулся. — Это по-нашему.

Я поклонился всей стае разом, и двор тут же смолк. Большая часть не поняла, что это значит. Здесь так не делают, здесь бьют по плечу и суют пиво. Но что-то они всё-таки прочли, потому что никто не пошутил.

— Я вернусь, — сказал я, выпрямляясь. — Не знаю когда. Но за мной долг, и я его помню.

— Знаем, — сказал Клык. — Поэтому и отпускаем.

— Хватит соплей! — заорал Молот. — Заводи давай, чемпион, или я сам сяду!

Ключ мне сунул Гремлин.

— Слушай сюда, Алистер. — Он вдруг стал абсолютно серьёзным, и я увидел того человека, с которым говорил о том, что я потомок приграничья, как и он. — Двести сорок сил на двести двенадцать килограммов. Без электроники это не мотоцикл, а способ самоубийства, поэтому я поставил всё: трекшн на три уровня, антивилли, ABS с отключаемым задом. Два режима. «Улица» — сто шестьдесят. «Полный» — все двести сорок. Первый месяц ездишь на «Улице», и я это тебе не просто советую, а рекомендую, как ты мне рекомендовал, что делать после того как почистил рану.

— Понял.

— Ни хрена ты не понял, но повторять не буду. — Он ткнул пальцем в маховичок под седлом. — Вот это подвеска. Два положения, я подписал. «Один» — преднагрузка на максимум. «С ней» — на два оборота вниз и отбой мягче. Не перепутай: на жёсткой деваху будет подбрасывать на каждой трещине, она у тебя лёгкая, пружина под неё не продавится.

Он выпрямился.

— И последнее. Резина.

— Что резина?

— Первые десять минут она холодная, — сказал Гремлин. — И на холодной зад срывается без предупреждения. Не так, как ты привык. Просто раз — и ты уже лежишь. Это не поломка, Мертвец. Это характер зверя.

Он отступил на шаг.

— Заводи.

Я перекинул ногу через седло.

Машина села подо мной иначе, чем Айрон Хог. Ниже, злее, компактнее — я не сидел на ней, я в неё влез, коленями в бак, руки на низкий прямой руль, вес чуть вперёд. Кто-то очень внимательный подгонял высоту седла под мой рост, и я даже знал кто.

Звук не был рёвом. Компрессор вышел на холостые с высоким свистом, и под этим свистом лёг низкий тяжёлый бас двухцилиндрового, и вместе они дали то, чего я никогда не слышал у машин этого мира: звук чего-то живого, что дышит и ждёт.

Ворота открыли. Молот махнул рукой, показывая на выезд, и я тронулся с площадки в переулок между складами, а оттуда — на длинную прямую вдоль промзоны, которая тянется до самого поворота на болота и по которой в это время суток не ездит никто.

Первые десять минут я почти не разгонялся, прислушиваясь к ощущениям и разогревая резину. Я объехал квартал на второй передаче, чувствуя, как машина злится подо мной, как она рвётся из-под руки на каждом открытии газа и как электроника её осаживает.

Потом резина наконец-то прогрелась, и я выпустил зверя на полную. Двести сорок сил ударили в поясницу, переднее колесо пошло вверх и было прижато обратно раньше, чем я успел среагировать, а мир сузился до полосы асфальта и свиста над басом. Ста километров машина достигла быстрее, чем я досчитал до трёх. Двухсот — раньше, чем кончилась половина прямой.

Я не летел. Я мчал по земле, всем весом, вгрызаясь в неё резиной, и земля отвечала.

Меч не сопротивляется. Меч везёт.

А эта тварь подо мной хотела вырваться, и каждую секунду я держал её волей и руками, и в этом было что-то настолько знакомое, что я расхохотался в шлем.

Именно так ведёт себя тигр, которого пытаются укротить.

Поворот я прошёл на грани и вышел из него с открытым газом, и зад пошёл в сторону, и электроника поймала его за долю секунды до того, как я успел бы это сделать сам.

Хорошо, Гремлин. Очень хорошо.

Обратно я ехал медленно.

Во дворе Логова меня ждали все тридцать человек. Я заглушил, снял шлем и сидел, положив руки на бак, и чувствовал, как под ладонями остывает нарисованная шкура белого тигра.

— Ну как? — сказал Гремлин.

Тридцать человек смотрели на меня и ждали, и я понимал, что для этого человека мой ответ важнее сорока одной тысячи.

— Он живой, — сказал я.

Гремлин закрыл глаза и медленно выдохнул.

А потом Молот запрокинул голову и завыл.

К нему присоединился второй, третий, и через секунду выли все тридцать глоток, и звук поднялся над промзоной и пошёл гулять между складами, отражаясь от кирпича и жести.

Волчий вой в Восточном Крае означает много чего. В тот вечер он означал только одно, и мне не надо было переводить.

Я не выл вместе с ними. Тигры не воют.

Но я сидел на своей машине посреди этого воя, и мне впервые за две жизни было немного жаль, что у меня есть дела в другом городе.

Потом было мясо, много мяса и выпивки.

Его жарили с полудня на трёх решётках у стены, и, когда