Беспощадный целитель. Том 8 - Константин Александрович Зайцев

Он сел обратно. Медленно.

— Твоя тьма — не болезнь и не проклятие. Это твоя стихия, Кросс, такая же, как лёд у Эйры и воздух у Лины. Просто у них она легла ровно, а у тебя часть её свернулась и озлобилась, потому что росла быстрее хозяина. — Я подался вперёд. — Она не за дверью. Двери нет и не было. Есть ты и часть тебя, которую ты объявил чужой.

— Отец говорил…

— Твой отец делал то, что умел, и продержал тебя живым столько, сколько сам прожил. За это ему поклон. — Я поднял ладонь. — Он не умел другого. Тут почти никто не умеет. Я умею.

— Откуда?

— Из-за границы жизни и смерти. Считай, что я заплатил за это знание той личностью, что я был. Я знаю, что с этим делают, — сказал я. — И знаю, чем кончается, когда давят до конца, и чем — когда признают своим. Второе кончается лучше.

Он смотрел на меня, и я видел, как у него работают мозги, но самое главное он знал, что я никогда ему не лгал.

— Что от меня требуется?

— Сидеть, дышать и не сопротивляться. — Я встал, взял с полки чашку с отваром, который томился с ночи, и поставил перед ним. — Пей. Горько, зато расслабит мышцы и притупит панику. Панику мы притупляем, а не убираем, потому что мне нужно, чтобы ты боялся ровно настолько, чтобы не наделать глупостей.

Он выпил и скривился, любой бы скривился от этого отвара. Даже я, но он был сейчас идеальным.

— Теперь главное, Кросс, и слушай внимательно, потому что от этого зависит, встанешь ты сегодня отсюда или нет. — Я сел напротив, вплотную, колени в колени. — Я поведу тебя в твоё собственное ядро. Ты почувствуешь меня внутри, и это неприятно, к этому не привыкают. Не выталкивай. Всё, что ты будешь чувствовать, кроме моего присутствия, — твоё. Тьма будет вести себя как голодное животное, которому открыли клетку. Она попробует тебя на вкус.

— Попробует?

— Она будет проверять, кто из вас хозяин. И вот тут я тебе помочь не смогу, потому что это твоё ядро и твоя стихия, а я в ней чужой. Я могу вести, могу держать края, могу вытащить тебя, если пойдёт совсем плохо. Но встретиться с ней придётся тебе.

— А если я не выдержу?

— Потеряешь контроль.

Я сказал это ровно, без смягчения, потому что человек имеет право знать, чем платит.

— Здесь, во флигеле, прямо сегодня. Тьма выйдет вся сразу, и я буду ближе всех. — Я выдержал его взгляд. — Я остановлю тебя, но что будет с тобой не знаю. Так что лучше не лажать.

Дэмион сглотнул.

— Ты мог мне этого не говорить.

— Мог. — Я пожал плечами. — Но человек, которого ведут вслепую, дёргается в самый неподходящий момент. Мне нужно, чтобы ты знал ставку и решил сам.

Он сидел, глядя в пол. И считал варианты.

Долго считал. Я не торопил: тот, кого торопят, соглашается телом и не соглашается головой, а мне нужны были обе.

— Алекс.

— Да.

Дэмион поднял голову, выдохнул и сказал:

— Начинай.

— Ложись на спину. Руки вдоль тела. Судя по тебе скамья тут лишняя.

Он лёг на бетон, подстелив куртку. Я сел рядом, растёр ладони и положил левую ему на грудину, а правую на живот, чуть ниже пупка, туда, где у одарённого сидит ядро.

— Три вдоха. Считай сам.

Чужое ядро — это всегда чужой дом, и первое, что чувствуешь, входя, — что тебя тут не ждали. Ядро Дэмиона было плотным, тяжёлым, крепко сбитым, с той характерной ровной структурой, которую даёт наследственная сила.

И оно было прекрасно.

Я не сразу подобрал это слово, а подобрав, не стал от него отказываться. Каналы шли широкие и чистые, русла пробиты глубоко, стенки уплотнены равномерно, без слабых мест на стыках. Так выглядит сосуд, который нагружали каждый день с первого дня и ни разу не дали ему остыть.

Пять лет. Всего пять лет с пробуждения, а работа стоит как десятилетняя.

Хорошо тебя учили, парень. По-настоящему хорошо, я такое видел у гвардейцев императора.

А поверх старой работы шла другая, поздняя, и её я узнал сразу: расширения на пределе, сделанные не по плану, а по нужде. Так растёт ядро у того, кто раз за разом берёт технику, которую не тянет, и берёт её через край, потому что подсказать больше некому.

Ты гонял себя, как гонят лошадь, Кросс. И почему-то не загнал.

Лёд — первый, проснувшийся раньше, разошедшийся по всему сосуду ровно и обстоятельно. Тьма — второй, пришедший позже и потому легший поверх, обвивая ледяные русла своими. Не борьба, не вытеснение. Так растут два дерева из одной ямы: корни перепутались, и разделить их можно только убив оба.

Красивая работа природы, пожалуй я такого идеального сочетания вживую не видел ни разу.

А потом я дошёл до узла.

Он сидел на одном участке косы, там, где тёмная жила должна была лечь вдоль ледяной и не легла. Она свернулась. Стянулась в плотный ком, и ком этот жил — не отдельно от Дэмиона, а вместо него, как живёт своей жизнью рука, отсиженная до онемения.

Край мне показали. Больше не нужно, туда не заглядывают целиком.

И этого края хватило, чтобы опознать. Практик разгоняет силу быстрее, чем растёт его понимание себя, и сила, которой не хватило хозяина, находит хозяина в себе самой. Так теряли учеников. Так теряли учителей.

Здесь этого не знали. Здесь такое называли проклятием рода и лечили подавлением.

Значит, лечим мы.

«Кросс. Слышишь меня?»

Я не говорил вслух, но он услышал: внутри своего ядра человек слышит того, кто вошёл.

«Слышу.»

«Иди к узлу. Медленно. Я рядом.»

Он двинулся.

И тьма проснулась.

Она не бросилась. Это было хуже: она обратила внимание. Огромное, спокойное, неспешное внимание чего-то, что лежало здесь дольше, чем существует род Кроссов, и вдруг заметило, что мышь в углу зашевелилась.

Дэмион застыл.

«Дыши.»

«Она смотрит.»

«Смотрит. Она всегда смотрела, просто ты не оборачивался. Иди дальше.»

Он пошёл. Я держался в полушаге, и всё, что я мог, — держать края его ядра, чтобы структура не расползлась от нагрузки. В саму границу я не лез. Чужак в чужой стихии — это лишний вкус, а сейчас