Беспощадный целитель. Том 8 - Константин Александрович Зайцев

я тебе тогда ничего не ответил, потому что ты бы всё равно не осознал, в чём проблема. Это сейчас ты стал одним из нас и уже немного понимаешь в этих лошадках, а то был как эти гражданские тюфяки.

По двору прошёл смешок.

— Теперь слушай внимательно, парень. — Гремлин поднял палец. — Триста двенадцать, клянусь Триединой, — это цифра для глянцевых журналов, Мертвец. Её достигают на прямой, на закрытой трассе, лёжа на баке, с пятнадцатью километрами разгона. Ты столько никогда в жизни не проедешь по прямой. А знаешь, сколько ты проедешь в реальности?

— Скажи мне, о мудрый старец.

Ответом были новые смешки.

— Километр, — сказал Гремлин. — Ты всю жизнь будешь ездить по километру. От поворота до поворота, от светофора до светофора, от неприятности до неприятности. И я построил тебе машину на километр прямой дистанции.

Он взялся за брезент.

— Я вообще-то не собирался ничего строить, думал найти что-то готовое, но человек предполагает, а Королева Битвы решает всё за нас. — Он дёрнул ткань. — Так что смотри: венец моего мастерства.

Брезент сполз, и я перестал думать.

Это был не мотоцикл. То есть формально — мотоцикл, чёрный матовый, голый, без обтекателя, с низким прямым рулём и открытым справа ремнём компрессора. Титановый выпуск снизу, побежалость на трубах. Маленькие острые крылышки по бокам бака. Задняя резина заметно уже, чем ждёшь от такой машины.

Но всё это я разобрал потом.

Сначала я увидел тигра.

По баку, по боковинам, по всему левому боку и дальше, на хвост, шёл белый тигр. Оскаленный, в прыжке, с прижатыми ушами и вывернутой мордой — не декоративный зверь с открытки, а зверь в тот момент, когда он уже решил убивать и уже пошёл за своей добычей. Морда была нарисована так, что становилось не по себе: художник знал, как выглядит хищник, который смотрит на тебя как на мясо.

А по шерсти его, вдоль хребта и по лапам, бежали молнии.

Тонкие, синеватые, ветвящиеся, живые. Они шли по белому меху так, будто зверь только что вышел из грозы и гроза осталась в нём.

Я стоял и смотрел, и двор молчал, и где-то очень далеко старый белый тигр повернул ко мне голову и ощерился в той своей манере, которую я принимал за угрозу, пока не понял, что это смех.

Лао Бай, брат мой, ты снова рядом со мной.

— Откуда? — сказал я.

Голос вышел не такой, как я хотел.

Гремлин смотрел на меня очень внимательно, и я вдруг понял, что он ждал именно этого вопроса и что вся эта толпа во дворе собралась не машину смотреть, а слушать ответ.

— Ты помнишь, как мы за твоей девочкой ездили? — спросил он.

— Помню.

— Похоже, всё же ты помнишь не всё. — Гремлин вытер руки о комбинезон. — Ты тогда под конец вырубился прямо в машине своего дружка. Я ехал вместе с вами на переднем сиденье и слышал, как ты бредил, Мертвец.

Я молчал, потому что помнил лишь свои сны о тигрином брате.

— Я половину не разобрал, — сказал Гремлин. — Но одно слово повторялось. И ещё ты про тигра говорил. Белого. С молниями. Что он старый, что он смеётся, что он тебя тащит куда-то, а ты не хочешь. И под конец ты его позвал.

Он помолчал.

— Ну вот я и подумал. Раз человек в беспамятстве зовёт зверя — значит, зверь у него настоящий. Такое не выдумывают, когда без сознания. — Гремлин пожал плечами. — Красил Дэйви, он у нас по художествам мастак. Молнии — это уже я придумал, ты про них говорил, но было слишком невнятно. Если не то — перекрасим, краска не икона.

— Не надо перекрашивать, — сказал я.

— Точно?

— Точно.

Я подошёл к машине.

Вблизи было видно, что работа сделана человеком, который не спешил. Швы на самодельных кронштейнах не зачищены, металл не покрашен — там, где Гремлин делал руками, он не прятал, что делал руками. Клеймо его стояло на раме слева, маленькое, кривое.

А потом я увидел заднее седло.

И остановился второй раз.

Оно было ниже, чем бывает, и куда уже. Со ступенькой, упирающейся в поясницу, и с узким кожаным ремнём поперёк. И подножки под ним стояли не там, где их ставит завод: ниже сантиметра на три с половиной и ближе к центру.

Я знаю анатомию лучше, чем кто-либо в этом дворе. Мне хватило одного взгляда, чтобы прочитать, под кого это сделано.

— Гремлин.

— Да, Мертвец?

— Кронштейны подножек. — Я присел на корточки. — Их нет в каталогах.

— Само собой, нет. — Он подошёл и присел рядом. — Гнул и варил. Дважды переделывал, первый раз высоко вышло.

— Под кого гнул?

Гремлин посмотрел на меня как на дурака.

— Под твою женщину, под кого ещё.

Я поднял голову.

— Ты её видел один раз, — сказал я.

— Парень, я, твою мать, из артиллерийской разведки. У меня намётанный глазомер, — сказал Гремлин без всякой гордости, как сообщают группу крови. — Что сложного её было срисовать. Прикинул, потом дважды перегнул для удобства. Сядет и скажет, что неудобно, — переварю за вечер.

Он довольно ухмыльнулся, увидев моё выражение лица.

— И вот ещё что. Подрамник съёмный, на болтах. Пять минут — и машина одноместная, на шесть кило легче и чище по обдуву. Ставится обратно так же. — Гремлин посмотрел на меня. — Но я собирал её изначально с местом для пассажира, Мертвец. Мог собрать одиночку, было бы проще и быстрее, но не стал.

— Почему?

— Потому что мужику, который в бреду зовёт тигра, надо кого-то возить, — сказал Гремлин. — Иначе он уедет и не вернётся.

Во дворе было очень тихо.

Я стоял на корточках у чужой работы стоимостью в небольшой дом, и в груди у меня было то самое ощущение, с которым я в обеих жизнях справлялся хуже всего.

Долг. Не тот долг, который считают в кредитах. Тот, который ложится в основание и потом держит на себе всё остальное.

Я поднялся.

— Сколько это всё стоило? — сказал я. — И не ври мне, я умею считать. Донор тут явно Россо Диаволе. Это двенадцать тысяч минимум. Компрессор с поршневой и головками — девять. Подвеска — шесть. Карбоновые колёса —