Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

работа которой выражалась бы в виде периодически созываемых «конгрессов с участием всех заинтересованных сторон» (а не только великих держав) в лице государей или их министров для того, чтобы путем арбитража решать межгосударственные споры и предупреждать конфликты. Понимая трудности принятия такого нового договора и противодействие Англии и Австрии, Каподистрия далее рекомендовал форму декларации, которая отсылала бы вновь к Акту от 14/26 сентября, лишь «уточняя его обязательства»517. Как отмечает В. Пюта, воплощение в жизнь этих предложений России, то есть замена Четверного союза на «всеобщий», означала бы переход от политики «концерта держав» к системе коллективной безопасности в Европе, которая, по мнению историка, являлась самой передовой и даже опережающей свое время, поскольку перекликалась с гораздо более поздними идеями В. Вильсона, которые легли в основу создания Лиги Наций после Первой мировой войны518.

Подчеркнем также, что актуальность и даже неотложность создания такой системы обосновывалась русской дипломатией, исходя из определенного образа врага, который постоянно угрожает «спокойствию в мире». Уже 1 января 1816 года, то есть спустя всего неделю после обнародования Александром I Акта Священного союза, которое состоялось под Рождество 1815 года, император подписал манифест, обращенный не столько к российским подданным, сколько к европейским странам, где он широко читался и комментировался519. Данный манифест выступал своего рода «негативом» по отношению к Акту Священного союза: если в последнем рисовались контуры «идеала мира и безопасности» в следовании учению Христа, то в манифесте от 1 января 1816 года выдвигался противоположный образ «нарушителя безопасности», который был наделен всеми чертами преступника и богоборца. В этом образе врага подразумевался, естественно, Наполеон, но его фигура предельно обобщалась. Он был представлен здесь как «порожденное злочестием нравственное чудовище», «млеком лжемудрости воспитанное» и «под личиной ума и просвещения из страны в страну скитавшееся». Легко узнать в этом символ Французской революции, а точнее, революции вообще, которая, как подчеркивалось в манифесте, может лишь выдавать себя за «восстановителя благонравия и порядка», на самом же деле является смертельной угрозой, «терзает» и свою собственную страну, и все ее окружающие страны и народы.

В марте 1816 года опять-таки лично Александр I попытался объяснить иностранным политикам, что именно желание бороться с революцией, ее духом и последствиями, которые еще живы в Европе, послужило главным толчком для провозглашения Священного союза. В рескрипте от 22 марта / 3 апреля 1816 года, адресованном посланникам нескольких европейских государств, российский император писал:

Злой гений, низвергнутый высшей волей провидения, которое определяет судьбу государей и народов, видимо, снова пытается приписать этому соглашению некие политические виды, столь же мало совместимые с продиктовавшими его чистыми намерениями, сколь и противные той благотворной цели, к достижению коей оно предназначено. Мои союзники и я, проникнутые великой идеей, направлявшей события последней битвы в Европе, имели в виду более действенным образом приложить принципы мира, согласия и любви, которые являются плодами христианской религии и морали, к гражданским и политическим отношениям.

Акт от 14/26 сентября 1815 года ставил задачей «еще глубже проникнуться охранительными принципами» (préceptes conservateurs).

Его единственная цель состоит в том, чтобы способствовать внутреннему процветанию каждого государства и всеобщему благосостоянию, к коему должна привести дружба между государями, ставшая тем более неразрывной, что она не будет зависеть от случайных обстоятельств. Еще меньше оснований рассматривать акт такого характера как завоевательный, ибо его цель не может быть достигнута силой оружия <…>. В нем нет ничего принудительного и угрожающего, потому что он покоится на охранительных и неизменных принципах. Торжественная дань уважения, которую только что воздали этим принципам, представляется тем более необходимой, что забвение их повлекло за собой бесчисленные бедствия, и то время, когда по политическим соображениям дальше всего отошли от них, было в равной мере самым пагубным для спокойствия и нравственности наций. Я пожелал совместно с моими союзниками путем откровенного признания этой важной истины отметить наступление новой эры, менее бурной для наших народов и более благоприятной для человечества520.

Наконец, и в цитированной выше программной записке Каподистрии от 24 июня / 6 июля 1818 года «революция низов против верхов» названа первой и наиболее опасной тенденцией, угрожающей Европе, которая проистекает из «желания народов, или вернее их главарей, установить новые отношения между государствами и монархами». По мнению российского статс-секретаря, именно Священный союз всех государств, но отнюдь не Четверной союз великих держав способен справиться с этой тенденцией:

Путем предоставления взаимной гарантии целостности территориальных владений государств братский и христианский союз навсегда покончит с главной причиной любых гражданских и политических революций, которая служила всем завоевателям и самому Бонапарту, соблазнявшим народы завоеваниями, а армии – грабежами521.

Однако революции помогала и вторая опасная тенденция современной политической жизни, которую формулировал Каподистрия, – желание некоторых монархов «незаконным путем возрождать или поддерживать старую политику, а именно самовластие во внутреннем управлении и замкнутые союзы во внешних сношениях». Именно поэтому, по мысли статс-секретаря, нужно было всячески развеивать «ложное впечатление» от Акта, что «эта священная лига есть союз государей против народов». Указанный Каподистрией выше «либеральный» (в смысле его соответствия общей либеральной политике Александра I) характер Священного союза должен рассеять такие опасения: «Всеобщий союз не противился бы развитию общественных институтов, но служил бы средством предупреждения насильственных нововведений», предохраняя все страны от революций, тогда как Четверной союз с этой задачей не смог бы справиться. Именно «всеобщий союз» должен противостоять тенденции к самовластию отдельных государей, так как эти государи, став его членами, придерживались бы его общего духа. В противном случае, будучи вне «союза держав», они всегда искали бы помощь и поддержку своих интересов у одной из стран Четверного союза, расщепляя его единство522.

Может показаться, что Каподистрия слишком сильно здесь делал акцент на либерализме Священного союза, его задачах «противостоять реакции», так что статс-секретарь исходил при этом скорее из собственных взглядов, нежели из политической практики Александра I. Также хорошо известно довольно радикальное высказывание Каподистрии в письме герцогу Ришелье, датированном сентябрем 1820 года, когда новая череда европейских революций была уже в самом разгаре, – здесь русский дипломат целиком и полностью возлагал ответственность за начавшиеся революции на правительственную реакцию соответствующих стран:

Везде, где правительство поставило себя в изоляцию нелепым и произвольным направлением, мятежники победили, и они отражены всюду, где мудрые учреждения противопоставили их обольщениям непобедимую силу законов, которые обеспечивают вместе с существованием сильной и необходимой власти законные права и интересы народов523.

Тем не менее и сам Александр I не раз подчеркивал ответственность государей, совершающих ошибки в своей внутренней политике, за ослабление безопасности в масштабах всей Европы. В письме к Р. Каслри от 21 марта / 2 апреля 1816 года он приравнивал между собой угрозы миру, исходящие как от революции, так и от реакции:

Есть страны, где упорно пытаются сразу же возродить институты, изжившие себя. Там слишком мало считаются с новым мировоззрением народов, которые надлежит постепенно привести к устойчивому порядку и миру. Кажется, что там хотят трудиться только ради ушедших поколений или ради поколения, которое вот-вот угаснет, не думая о том, сколь важно прежде всего заручиться расположением нынешнего поколения, наиболее заинтересованного в настоящем, ибо оно готовит будущее.

Здесь же замечательным образом Александр I вновь формулировал главную цель Священного союза в терминах дискурса о долговечной и прочной европейской безопасности: все его конечные стремления направлены на то, чтобы «мир и безопасность утвердились бы без каких бы то ни было ограничений, без того,