Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

вооруженной интервенции союзников на территорию любой европейской страны, где происходит революция (или даже распространяется ее угроза). Это соглашение было оформлено как «Троппауский протокол» (das Protokoll von Troppau) от 7/19 ноября 1820 года, на который неоднократно ссылались историки как на «образец мировой реакции».

В рамках анализа, предпринятого в данной статье, этот протокол рассматривается как прямое развитие той концепции коллективной безопасности, которую заложили более ранние декларации Священного союза. А именно: в Троппау была решена проблема, явно не предусмотренная Актом 14/26 сентября 1815 года: как должна реагировать система безопасности, если внутри одной из стран союза произошли революционные изменения? Что делать, если одна из «братских» монархий сдалась на милость революции – этому эсхатологическому врагу, снова и снова «возрождающемуся Наполеону»?

Троппауский протокол давал четкий ответ: 1) считать такое государство временно исключенным из союза; 2) не признавать при этом «совершенные путями незаконными» перемены в этом государстве; и, следовательно, 3) «употреблять для его возвращения в среду союза предварительно дружеские усилия, а затем принудительную силу, если употребление этой силы оказалось бы неизбежным». Подчеркнем, что последнее напрямую обусловлено в протоколе той угрозой безопасности другим странам, которая исходит от государства, где произошла революция542.

Обратим внимание на своего рода «медицинский дискурс» в данном преломлении концепции безопасности: революция отождествляется с болезнью (этот дискурс, впрочем, был заметен и в более ранних документах эпохи и особенно четко виден в манифесте Александра I от 1 января 1816 года). Методом ее лечения тогда выступает отсечение «больного члена организма», чтобы не заразить остальных. Характерно, что, согласно манифесту от 1 января 1816 года, революцией был болен не отдельный человек, но целый народ (имелся в виду французский), который определялся как «буйный, мятежный» и которого могло спасти лишь «смирение и осознание своей вины перед Богом». В роли же «спасителей» выступали войска союзников, что давало тогда дополнительные обоснования для продолжения оккупации Франции (она была нужна, согласно манифесту, не в политическом смысле, а чтобы полностью свершилось во Франции «покаяние и исправление нравов»)543.

Троппауский протокол дальше развивал эти методы «оперативной хирургии» в отношении революционных стран: отсечь больной член, который угрожал другим, применяя при этом «принудительные», то есть военные, меры и полагая, что именно они позволят «восстановить порядок». Характерна также преамбула протокола – в ней, как и в предыдущих документах Священного союза, говорилось о движении к «царству правды и закона под покровом христианской нравственности и просвещенного управления», к «счастливому и мирному развитию цивилизации», но для этого сначала необходимо «предупредить дальнейшее развитие зла, угрожающего общественному строю»544.

С точки зрения Александра I, «возвращение зла», о победе над которым он, казалось бы, раз и навсегда уже торжественно объявил всему миру 1 января 1816 года, означало возобновление «борьбы с возрожденным Наполеоном» во имя всеобщей безопасности и мира. Отличием, однако, от кампании 1815 года было то, что в роли противника теперь выступали уже не какая-то отдельная страна или народ, а прежде всего идеи и символы революции, а также невидимые, но скоординированные между собой вездесущие заговорщики, которые их распространяли.

Декларации последующих конгрессов Священного союза в Лайбахе и Вероне в 1821–1822 годах лишь продолжили эту линию. Контекстом для их появления стало разрастание революций в странах Южной Европы: вслед за Неаполем на Сицилии, а также в Сардинии-Пьемонте и, наконец, в Греции. В декларациях Священного союза все эти революции осмысливались как единый процесс: «Проявление зла в столь различных пунктах и тот факт, что всюду оно принимает одинаковые формы, слишком ясно доказывает общее его происхождение»545. Тем самым, эти революции отрывались от своих реальных социально-политических корней. Указанное выше «зло» оказывалось предельно обезличенным и восходило не к кому иному, как к «врагу Христа», источнику всеобщего зла в мире. Поэтому и борьба с ним носила характер последней схватки со злом перед наступлением «царства вечного мира и справедливости». Очень ярко об этом свидетельствует уникальный источник – переписка Александра I со своим ближайшим в духовном смысле сподвижником князем А. Н. Голицыным, перед которым царь полностью раскрывал свои религиозные чувства в их неразрывном единстве с политическими принципами и делами. Царь подчеркивал: он противостоит «всеобщему заговору карбонариев, радикальных уравнителей и революционеров всех мастей», которые принадлежат к «антихристианским сектам», «исповедуют так называемую философию Вольтера и прочих» и мечтают ниспровергнуть «не правительства, а саму Религию Спасителя». И победить этот «мировой заговор» могли только монархи, которых «сам Господь поставил во главе народов» и которые не будут «склонять голову перед этой сатанинской властью, все время растущей и все больше открывающей свое истинное лицо»546.

Практическими последствиями этих деклараций стали вторжения австрийских войск в Неаполь и Пьемонт, где они сравнительно легко разбили революционные отряды, а также длительная и тяжелая кампания французских войск в Испании в 1823 году, завершившаяся массовыми репрессиями и казнями революционеров. Характерно, что каждый раз Александр I настойчиво предлагал использовать русскую армию для подавления этих революций: лишь совместные усилия других европейских дипломатов отговорили его в 1821 году от ввода русских войск в Италию.

Можно справедливо заключить (как часто делают историки), что Александр I поддался коллективному страху перед революцией, на чем умело сыграл Меттерних, так что внешнеполитическая позиция царя в первой половине 1820‑х годов прежде всего была на руку австрийским интересам, но зачастую очень сильно расходилась с выгодами самой России. Это очевидно на примере отношения Александра I к греческому восстанию 1821 года – в этом случае сохранились даже свидетельства, восходящие лично к Александру I, который говорил: «Ничто, казалось бы, не могло более быть в моих интересах, в интересах моего народа, в соответствии с мнением моей страны, чем религиозная война против Турции, но я заметил в волнениях в Пелопоннесе признак революции и остался в стороне»547.

Но можно сформулировать и по-другому: Александр I едва ли не с самого начала и до конца своего царствования последовательно боролся с одним и тем же явлением, которое характеризовалось через его проявления в виде преступного насилия, эскалации войн, нарушения международных договоров и т. д. Противодействовать этому должна была система коллективной безопасности в Европе (о которой царь задумывался уже в 1802–1804 годах), воплощенная начиная с 1815 года в виде деклараций Священного союза и в попытках оформить гарантии «всеобщего европейского союза» на рубеже 1810–1820‑х годов. При этом, по мнению А. В. Чернова, конгресс в Троппау был шагом вперед по пути воплощения «всеобщего союза», поскольку интервенция в государства, «зараженные революцией», должна была осуществляться с коллективной санкции как результат переговоров с участием всех заинтересованных сторон, а коллективность – обеспечить то, что вмешательство не будет использовано какой-либо одной из держав в своих целях548 (в этом можно усмотреть некоторую победу над линией Меттерниха, который настаивал на односторонней интервенции австрийских войск в Италию). Сам же принцип охраны «законного суверенитета» от угроз революции, ради чего предпринималась интервенция, отсылал к записке Ансильона, развитие идей которой можно видеть в последующих проектах Каподистрии, одобренных царем. В Троппау не хватило только завершающего шага для окончательного оформления «всеобщего союза» – принятия «гарантийного акта», в котором подписавшие его страны обязывались бы соблюдать как территориальные границы, так и «законный порядок во внутренних установлениях друг друга». Проект такого акта был утвержден Александром I 5/17 декабря 1820 года и представлен русской стороной своим союзникам549, но решительно отвергнут Англией и Францией.

Таким образом, построение системы коллективной безопасности, о которой мечтал Александр I, так окончательно и не было завершено. И цель, и смысл этой системы заключались в предотвращении «навсегда» конфликтов в Европе, что рассматривалось царем как абсолютная ценность – даже если ее поддержание противоречило конкретным «сиюминутным» интересам отдельных стран и самой России.

В идеологии Священного союза обоснование этой системы дополнительно