Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

заявил, явно отсылая к положениям манифеста от 1 января 1816 года: «Установления, возникшие в результате бунта, приводят к хаосу». Выражая сожаления по этому поводу, Александр указал на общие принципы союзных монархов, направленные на охрану европейского порядка, и пообещал «привести в действие союз европейских держав», если новое испанское правительство не последует их советам. Наконец, царь сделал и следующий важный шаг: он упомянул о необходимости укрепить власть испанского короля «в обоих полушариях», то есть фактически объявил революционерами, а значит, врагами безопасности Европы не только предводителей мятежа в испанской армии, но и деятелей независимых государств Нового Света534. Как мы знаем, очень скоро эта идея – что Новый Свет потенциально угрожает безопасности Европы и, следовательно, требует вмешательства европейцев в его дела – вызвала диаметрально противоположный ответ в виде объявленной в США в 1823 году доктрины Монро, где залогом безопасности Нового Света провозглашалось как раз невмешательство в его дела со стороны Европы.

Каподистрия уже 30 марта / 11 апреля 1820 года составил для Александра I записку, где анализировал революционные опасности, которым подвергаются различные страны – и Германия, и Франция, и даже Англия, не говоря уже об охваченной огнем Испании (и лишь Швейцария «являет собой картину счастливого спокойствия»). Для объяснения причин этого всплеска можно допустить, соглашался Каподистрия, гипотезу «всеобщего заговора революционеров» с целью «разрушить установления, основанные на принципах морали и религии, и заменить их новыми, созданными в духе демократии или системы так называемых народных представительств». Но и без этой гипотезы были достаточные причины – ошибки правительств, которые «в целом по собственной вине уронили себя во мнении собственных народов, а потеря их престижа и причины этого неизбежно привели к появлению у низших классов общества тенденции требовать активного участия в законодательстве и в государственном управлении»535. Путь же к преодолению этого кризиса, по мнению Каподистрии, единственный – «оживление» братского христианского союза, придание ему действенного характера, что можно рассматривать как новую попытку русской дипломатии провести в жизнь концепцию «коллективной безопасности» через обязательства «всеобщего союза».

Александр I полностью разделял эту идею – в одной из нот от 19 апреля / 1 мая 1820 года, обращенной к главам английского, австрийского и прусского кабинетов, он четко проводил аналогию между победой союзников над Наполеоном (из которой родился Священный союз) и подавлением нынешних революционных сил: «Лишь союз способен ныне, как и при трудных обстоятельствах того времени, преградить путь распространению зла, восстановить порядок и обеспечить возврат к полному и длительному спокойствию»536.

Итак, целью новой попытки выстроить систему безопасности объявлялся, как и прежде, «полный и длительный» (= «вечный») мир, но в отличие от деклараций 1816–1818 годов с их нечеткими и «прекраснодушными» формулировками речь теперь шла об абсолютно конкретных, практических мерах союзников, которые планировалось обсудить на ближайшем конгрессе. Мысль о его проведении с целью «усиления всеобщего союза государей» первым выдвинул русский посланник в Париже граф Ш.‑А. Поццо ди Борго в депеше от 5/17 марта 1820 года537, на которую неоднократно ссылался Каподистрия; та же мысль была передана в нотах Александра союзным державам в мае. Местом проведения нового конгресса был избран город Троппау в Австрийской Силезии, а начало переговоров отнесено на октябрь 1820 года.

И здесь выяснилось, что австрийский кабинет не только охотно предоставил свой город для переговоров союзных монархов, но и политические интересы Австрии – так, как их понимал Меттерних после его пятилетнего противостояния с русской дипломатией и лично с Каподистрией, – вдруг совпали с позицией России. Меттерних стремился к минимизации политического влияния испанской революции на итальянские государства, среди которых были австрийские владения, и подготавливал прямую интервенцию австрийских войск в Италию, актуальную в свете вспыхнувшей в июле 1820 года революции в Неаполитанском королевстве. Россия же также уже была готова рассматривать чисто военные средства борьбы с революцией538.

Об эволюции российской позиции – а точнее, развитии ее концепций «безопасности» на новом витке политического кризиса – ярко свидетельствует письмо Каподистрии к А. С. Стурдзе, написанное накануне начала конгресса в Троппау 23 сентября / 5 октября 1820 года. С одной стороны, Каподистрия ссылался на «старые принципы соглашений 1815 года», проводя аналогию с событиями «ста дней» во Франции, которые были успешно разрешены «вмешательством европейского союза», то есть, по его мнению, на конгрессе нужно было бы лишь вести речь о возвращении к практическим мерам 1815 года. Однако, с другой стороны, эти меры были военными и, казалось бы, противоречили всей той мирной риторике, которая исходила от Александра I и Каподистрии в 1816–1818 годах. Чувствуя это противоречие, российский статс-секретарь задавал в письме вопрос: «Может ли сила оружия одна победить революцию?» И тем не менее он одобрял вооруженное вмешательство в дела Испании, Португалии и Неаполя, если такое вмешательство будет подготовлено «путем переговоров монархов» и продиктовано «заботой о государях, чья личная безопасность (курсив мой. – А. А.) может оказаться под угрозой при малейшем признаке реакции с их стороны». Именно тогда вмешательство с целью восстановить везде «законную королевскую власть» станет средством еще теснее сплотить единство «европейского союза», дав миру новый залог спокойствия539.

Тем самым, мы видим здесь дальнейшую «интериоризацию» концепций внешней безопасности, когда за основу берутся даже не критерии «внутреннего спокойствия» в стране, а непосредственно условия «личной безопасности» монарха. Концептуально это указывает на любопытную систему тождеств, которая – если вдуматься – присутствовала уже в Акте Священного союза 14/26 сентября 1815 года. А именно: безопасность и мир в масштабах всей Европы эквивалентен внутреннему спокойствию в каждой отдельной ее стране, которое, в свою очередь, основано на соблюдении безопасности лично в отношении персоны монарха, с которой отождествляется весь режим (здесь можно также вспомнить сказанные Лагарпу слова, с которыми Александр I вступал на престол, – его «чистая совесть» как основа любой системы безопасности, от личной до общеевропейской540).

В цитированном письме процедуру вооруженной интервенции Каподистрия представлял себе на примере Неаполя следующим образом: сначала союзные державы предлагают революционному правительству аннулировать все насильственные действия начиная с 2 июля 1820 года, вернув тем самым королю всю полноту власти, которую тот затем использует, чтобы «незамедлительно даровать своему народу новые установления, способные обеспечить благоденствие внутри страны». Если же правительство отказывается, то войска союзников вступают в Неаполь для «восстановления порядка». Причем главным участником переговоров относительно выбора того или иного варианта мог быть только неаполитанский король.

Через две недели, непосредственно перед началом в Троппау важнейших переговоров, Каподистрия развил свои мысли в записке к Александру I от 5/17 октября 1820 года. По его мысли, конгресс должен был продемонстрировать единство перед лицом революции – «этого врага всех народов и всех правительств». Он вновь указал на «антинаполеоновские» договоры марта 1815 года в качестве прецедента того, чтобы «выступить с оружием в руках против революции и стремиться победить ее, какова бы ни была страна, где революция уничтожает установленный всеобщим союзом порядок». При этом необходимо было учитывать мнение, что революции в Испании, Португалии и Неаполе стали возможными из‑за слабости абсолютной власти, а потому в этих странах требовалось разумное применение либеральных принципов, как это случилось во Франции после Реставрации. Наконец, преодоление революционного кризиса должно было послужить толчком к новому институциональному развитию «всеобщего союза» на принципах Акта 14/26 сентября 1815 года, а именно к принятию нового кодекса международного права, «который являлся бы подлинным воплощением заветов верховного законодателя всех христианских народов»541. Нельзя не отметить здесь, насколько подобная идея опережала время, поскольку принятие международных кодексов, обязательных для исполнения всеми государствами, стало возможным только в XX веке.

Итак, не отказываясь ни от либеральных в своей основе политических идей, ни от их религиозных обоснований ссылками на дух христианства, Каподистрия (а с ним и Александр I) приложили все усилия, чтобы на конгрессе в Троппау принять соглашение о возможности