Боспор Киммерийский и Великая степь - Юрий Алексеевич Виноградов

завершающей ее фазы. Их широкое распространение в Северном Причерноморье связывается с влиянием мира восточных по отношению к Скифии кочевников, более определенно — сарматов[533]. Фалары стали очень популярными на Боспоре, так что упоминания этих предметов будут неоднократно встречаться на страницах дальнейшего повествования.

Важная особенность рассматриваемого этапа заключается также в том, что начиная с этого времени погребения местной аристократии стали производиться только на азиатском Боспоре. На территории Восточного Крыма самый поздний курган такого типа датируется приблизительно концом IV — началом III в. до н. э., — это курган, раскопанный на мысе Ак-Бурун под Керчью в 1875 г. Этот замечательный памятник времени падения Великой Скифии хрестоматийно известен благодаря находке золотого шлема (рис. 18). Погребальный обряд и сопровождающий инвентарь этого комплекса весьма необычен для Боспора, он демонстрирует явные меото-сарматские особенности[534]. Совсем не исключено, что в этом кургане был погребен один из союзников Евмела, поддержавших его во время борьбы против братьев за боспорский престол[535]. Вряд ли здесь упокоился сам царь Арифарн.

Рис. 18. Золотой «шлем» из кургана Ак-Бурун 1875 г. (по: Толстой, Кондаков 1889а)

Весьма показательно, что две названных войны в истории Боспора (война Перисада I со скифами и усобица его сыновей из-за наследования престола) не стали причиной ощутимых кризисных явлений. Конечно, война во все времена — это трагедия, кровь и страдания. Нет и не может быть сомнения в том, что в последней трети IV в. до н. э. Боспорское государство переживало весьма непростые моменты. Тем не менее, археологические данные убедительно демонстрируют, что хронологический период, охватывающий всю вторую половину IV в. и начало III в. до н. э., в целом был временем процветания. Еще раз повторюсь, это был настоящий «золотой век». По моему мнению, локальные военные конфликты с теми или иными варварскими племенами вообще не могли стать для Боспора причиной серьезного кризиса. Основная причина подобных кризисов, скорее всего, лежала в плоскости глобальных изменений военно-политической ситуации в мире кочевников Северного Причерноморья.

Боспор и падение Великой Скифии

Первая половина III в. до н. э. в истории Северного Причерноморья может быть определена как период нестабильности, связанной с крушением Великой Скифии. Выше было сказано, что к концу IV в. до н. э. она уже внутренне ослабла, и фатальный удар по ней был нанесен новой миграцией восточных номадов — сарматами — около 300 г. до н. э.[536] Это событие вполне можно поместить в ряд великих военно-политических катастроф Древнего мира, сопоставимых с падением персидской державы Ахеменидов и т. п. Скифия была удивительно ярким и самобытным культурно-историческим феноменом, подобного которому в дальнейшей истории Северного Причерноморья найти невозможно.

Первая волна сарматских продвижений с востока, как представляется, была связана с сираками и аорсами; возможно, она включала также сарматов «царских»[537]. Эта миграция вызвала в степях северного берега Понта кризис более глубокий, чем тот, который имел место в первой половине V в. до н. э. (см. гл. 3, раздел «Правление Археанактидов»), он потряс всю систему греко-варварских взаимоотношений в регионе. По свидетельству Диодора Сицилийского, савроматы (сарматы) «опустошили значительную часть Скифии и, поголовно уничтожая побежденных, превратили большую часть страны в пустыню» (Diod. II. 43. 7). Надо признать, что археологические данные не противоречат такому пониманию ситуации в степях Северного Причерноморья.

Вообще же эта ситуация отличалась значительным своеобразием. Складывается впечатление, что сарматы, нанеся серию жестоких военных ударов по Скифии, в силу ряда причин не сумели освоить скифские степи. На сравнительно долгое время эти племена обосновались на востоке, в областях Подонья и Прикубанья, тогда как степи северного берега Черного моря оказались практически запустевшими вплоть до II в. до н. э.[538] Причиной столь необычного феномена, возможно, была кельтская экспансия в области к востоку от Дуная. Совсем не исключено, что в III в. до н. э. в районе Поднепровья столкнулись две волны миграций — восточная (сарматская) и западная (кельтская), и на этой территории существование любых стабильных этнических общностей было невозможно.

Археологическую картину Северного Причерноморья этого времени нельзя представить без кладов, которые, разумеется, следует понимать как свидетельство напряженной военно-политической ситуации, сложившейся в регионе. Они, как правило, включают детали конского снаряжения (уздечки, фалары и пр.), предметы вооружения (мечи, бронзовые кельтские шлемы и пр.) и т. д. Одним из наиболее любопытных памятников такого рода является Федуловский клад, обнаруженный на левобережье Дона. Он известен прежде всего благодаря паре больших серебряных фаларов с изображением головы льва, держащего в пасти копье (рис. 19). Этот клад обычно датируют концом III в. до н. э.[539], что, на мой взгляд, неверно — он принадлежит к более раннему времени, а бляхи, скорее всего, были изготовлены на Боспоре в первой половине этого столетия[540]. Вся система пышной орнаментации фаларов свидетельствует о сохранении традиций боспорских мастеров, создававших шедевры греко-скифской торевтики второй половины IV в. до н. э. Материал их изготовления, как и многих других ранних сарматских фаларов, — серебро, что, на мой взгляд, не случайно. Вполне возможно, что здесь нашла развитие мода, получившая первоначальный импульс далеко от Северного Причерноморья — в армии Александра Македонского. Некоторые древние историки сохранили свидетельство, что перед индийским походом или даже ранее Александр приказал своему войску посеребрить бляхи конской сбруи (Diod. XVII. 57; Curt. VIII. 9; Just. XII. 7. 4).

Рис. 19. Фалар из Федуловского клада (по: Mordvinceva 2001)

Для лучшего понимания сложившейся ситуации принципиально важное значение имеют археологические памятники Тираспольской группы в Северо-Западном Причерноморье. Они свидетельствуют о консолидации здесь какой-то группы варваров, пришедшейся на вторую половину III в. до н. э. Об этнической принадлежности этих памятников разгорелась немалая дискуссия[541]. Большинство исследователей как будто склоняются к их скифской интерпретации. Однако из ольвийского декрета в честь Протогена (IOSPE. I2. 32), в котором ситуация этого времени описана весьма выразительно, известно, что скифы не были здесь серьезной военной силой. Для Ольвии основная угроза исходила с двух направлений — с востока и запада. Восточная была связана с кочевниками-сайями, а западная — с галатами (кельтами) и скирами, собравшимися совершить нападение на город вместе с ними. Часть граждан Ольвии, опасаясь этого нападения, решила покинуть родные места и перебраться в более безопасное место. Кто такие эти скиры, с достоверностью сказать невозможно, но очень вероятно, что Тираспольскую группу памятников оставили именно эти варвары[542]. Таким образом, можно считать, что военно-политическую ситуацию в регионе определяли две группировки варваров, одна из которых (сираки, сайи) находилась к востоку от бывших скифских степей, а вторая —