Черные тени красного города - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

Всеобщее озверение нарастало с каждым днем, с каждой расправой над «комиссарами», с каждым маршем карательных отрядов. В далеком от Северной коммуны Рузаевском уезде Пензенской губернии местные чекисты заподозрили: женский Яковлевский монастырь – гнездо контрреволюции, там плетутся нити заговора. В монастырь направили сотрудницу ЧК Прасковью Путилову с четырьмя бойцами. Грозной комиссарше было всего-то восемнадцать лет. По окрестным селам разлетелась весть: красные монастырь рушат. Сотни крестьян ринулись на защиту святыни. Храбрые красноармейцы разбежались; Путилова была настигнута толпой, убита… Когда подоспели войска и чекисты, труп девушки опознать было невозможно, до такой степени он был изуродован. По приговору уездной ЧК расстреляно семь «зачинщиков». Сколько народу убито безо всяких приговоров во время этих столкновений, усмирений, расправ – неизвестно.

На языке невозмутимой науки это называется «эскалация насилия».

Из пушек по Растрелли

Те из большевиков, кто относился к собственной власти серьезно, – ленинцы и троцкисты – уже к весне 1918-го поняли, что с революционно-уголовной стихией и ее идейными вдохновителями надо что-то делать. Важным шагом в этом направлении стало разоружение анархистских формирований. Но была у революционного хаоса защита посерьезнее буйных и наивных анархистов. Левые эсеры после разгрома своих товарищей-чернознаменцев взяли курс на вооруженное восстание, на захват власти и уничтожение вчерашних соратников – большевиков. Подготовка к мятежу шла вполне открыто. В Москву перебрасывались отряды левацки настроенных матросов. В контакте с ЦК левых эсеров вечный бунтарь Савинков готовил антибольшевистские восстания в провинции – полукольцом к востоку от Москвы. В самой Москве 6 июля – день левоэсеровского мятежа – едва не стал днем Великой Июльской анархической революции. Кровавые события происходили и в Петрограде. Влияние левых эсеров в городе – колыбели революции – было все еще значительным. В Петросовете, избранном 3 июля 1918 года, они составляли вторую по численности фракцию: 92 депутата из 635 (большевиков – 389, сочувствующих – 45, правых эсеров – 38, меньшевиков – 22, беспартийных и прочих – 48).

Главные силы левых эсеров были стянуты в Москву. Поэтому активных действий по захвату власти в столице Северной коммуны 6 июля они предпринять не смогли. Инициатива в революции решает всё. Уже к утру 7 июля их вооруженные формирования были блокированы большевистскими отрядами в здании Воронцовского дворца, он же бывший Пажеский корпус, на Садовой улице, напротив Гостиного двора. Здесь располагался штаб боевых организаций партии левых эсеров. Осаждающие перекрыли все подступы к зданию и саду. Их грозное кольцо состояло из наиболее надежных, верных большевикам войск: бойцов Латышского полка, Интернационального полка (немцы, поляки, венгры, китайцы…), к которым присоединился 5-й номерной батальон, отряд бронеавтомобилей и несколько батарей артиллерийских орудий с расчетами. Пушки были расставлены на углу Садовой и Невского, а также в Чернышовом переулке. На верх Думской башни забрались корректировщики артиллерийского огня.

Левым эсерам было предложено сложить оружие. Последовал отказ. Завязалась перестрелка. На пальбу латышских винтовок и пулеметов осажденные ответили огнем из заложенных кирпичами и мешками с песком окон старинного здания Пажеского корпуса. Тогда заговорили орудия. Первый залп – недолет. Один снаряд попал в набитый пассажирами трамвай маршрута № 3, кативший по Садовой улице как ни в чем не бывало. Крики раненых смешались с пушечным грохотом. Другим взрывом был оборван трамвайный электропровод. Привыкшая ко всему за год революции питерская публика поначалу не особенно интересовалась происходящим – мало ли, чего там стреляют. Но артиллерийские залпы вызвали панику на Невском и вокруг. Толпа побежала в разные стороны; навстречу перепуганным обывателям спешили другие, одержимые любопытством граждане.

Третий и следующие залпы были более эффективными. Несколько снарядов грохнули прямо в стену Воронцовского дворца, с треском отколов от нее штукатурку и куски кирпича. Осажденные продолжали отстреливаться из винтовок и пулеметов, но нанести сколько-нибудь заметный урон латышам и интернационалистам, укрывавшимся под галереями Гостиного и Апраксина дворов, их пули не могли. Артиллеристы тем временем пристрелялись. Несколько снарядов точнехонько угодили в оконные проемы старого дворца, разорвались внутри, посеяв панику среди обороняющихся. Теперь уж выхода не было; в окнах осажденного здания замелькали белые полотнища. Левые эсеры сдались на милость победителя. В ходе боя, который длился полчаса-час, был убит один осаждавший, двадцать его товарищей ранены. О потерях среди оборонявшихся не сообщалось ничего, но надо полагать, что они исчислялись десятками. Также ничего не сообщалось о количестве убитых и раненых случайных прохожих, пассажиров подбитого трамвая и праздных зевак. Стена здания, творения Растрелли, была пробита в одном месте насквозь, в трех местах существенно повреждена.

В тот же день были разоружены боевые дружины левых эсеров Адмиралтейско-Спасско-Казанского района и Петроградской стороны. Большевистские формирования захватили помещение редакции левоэсеровской газеты «Знамя труда» в доме Перцова на Лиговке. Сопротивления нигде не было. По сообщениям советских газет, во время обыска в редакции было обнаружено много оружия и снарядов.

Действия большевиков жестоки. Использование иноземцев для расправы с соотечественниками говорит о слабости, непопулярности большевистской власти, равно как и о том, что лозунги и практика левоэсеровского крестьянского анархизма (землю крестьянам, и никакой власти сверху) находили путь к сердцам множества русских людей. (Ради справедливости отметим, что антибольшевистские силы тоже охотно опирались на иностранные штыки: Чехословацкий корпус, войска немцев или Антанты.) И все же июльские расправы, помимо банальной борьбы за власть, имели целью восстановление государственного порядка. В тот момент он мог явиться только в образе жесткой, устрашающей диктатуры. Это было все-таки лучше, нежели ничем не сдерживаемая революционная вольница.

«Поощрять массовидность террора»

Война без фронта и флангов разворачивалась и в деревнях, и в столицах. На такой войне невозможно понять, кто с кем воюет. Власть становится не только целью, но и способом выжить. К ней ведет один путь – насильственный захват; единственный способ ее удержать – ужесточение репрессий.

В дореволюционной России смертная казнь являлась чрезвычайной мерой наказания, применить которую могли только военно-полевые суды или суд Сената. Февральская революция отменила казнь даже на фронте. Попытка ее восстановления стала одной из причин свержения правительства Керенского. После Октябрьской революции большевистско-левоэсеровский ВЦИК Советов снова отменил смертную казнь – как казалось, навсегда. Но на смену казни по приговору суда пришел кровавый самосуд толпы. Расправы солдат над юнкерами в Петрограде и Москве, зверское убийство генерала Духонина в Могилеве, гибель депутатов Учредительного собрания Шингарева и Кокошкина от рук кронштадтских матросов – все это были только первые проявления нового революционного правосознания. Террор шел в массы. В феврале – марте Петроград захлестнули две встречные волны: вооруженные грабежи и самосуды над пойманными грабителями. Вожди левых эсеров, анархистов и большевиков радовались «революционной инициативе масс» – и с безоглядной