Бог, которому нужен врач - Владимир Дмитриевич Коваленко

девяностые. Питерцы – дельцы и рвачи, потомки дельцов и рвачей, любящие дорогие машины, дорогие заведения и кумовство, питерцы смотрят на всех сородичей сверху вниз, на всех, кроме представителей западных стран, на тех питерцы смотрят как на равных, потому что считается, что дача под Лосево с двумя гаражами и апероль шприц в ресторане на крыше компенсирует цивилизационный разрыв. С какой идеей и с каким бы ожиданием вы ни приехали в Город, у питерцев уже все поделено и договорено, дети пристроены, свитер с v-образным вырезом на голое тело надет, машина по-хамски припаркована, апероль заказан, баня на даче растоплена.

Представление о культуре у них своеобразное, скорее всего, живя в Петербурге, они были только в Эрмитаже, но не смогут найти на карте что-то с названием Росфото или ГМИР, хотя казалось бы. Зато питерцы одержимы театром, причем чем дороже билет и известнее артисты, тем лучше, потому что в «Мариинке» можно сфотографироваться очень красиво и, главное, статусно, а потом рассказать другим питерцам о том, что ходили «в мариинку». Вообще, «мариинка» для питерцев что-то вроде ритуала инициации, каждый должен туда время от времени ходить и рассказывать об этом другим питерцам, чтобы его не изгнали из клана, а сама суть оперы, ее концептуальная задумка и практическое исполнение останутся неизвестными, некоторые умудряются все время представления просидеть в телефоне. Или выложить фотографию с программкой или сделать что-то подобное, дурновкусное. Отличительная черта питерцев – наплевательское отношение к Городу и культуре как таковой, они для них неприятная формальность, которую надо поддерживать, но питерцы с радостью бы следовали своим истинным корням – пили бы чифирь, рубились в карты и жрали баланду, но топоним требует хотя бы карикатурного соответствия, поэтому приходится высиживать ненавистных Бориса Годунова и Евгения Онегина. Питерцы на самом деле никак не связаны с Городом, они – воины орды, дикие степняки, которые только и умеют, что воевать, насиловать и воевать дальше, они бы с радостью пошли еще раз по миру катком, но сидеть на шее у китайцев, притворяясь, что китайская культура им чем-то интересна, намного выгоднее.

В Берлине тоже были приезжие и местные, только если в Петербурге местные еще как-то боролись за свое право на жизнь, то берлинцы были уже давно истреблены «монголами», и на их место пришли прекрасные метисомулаты и блюющие на детской площадке розововолосые Аделины. Последняя, к слову, еще пару часов назад признавалась, что считает своим долгом нести тяжкую ношу сексуального просвещения мигрантов в Германии, но не европейцев, а чернокожих и арабов. Через какое-то время она призналась, что русские – не европейцы и никогда ими не смогут стать, но их просвещать в сексуальном плане она никогда не будет, а потом вскользь упомянула про прадеда, войну и штурм Берлина.

Лёша ненавидит берлинцев, но лишь потому, что сам хочет быть им, но Лёше выпало родиться в Самаре, а не в Берлине или даже в Петербурге, поэтому он ищет любых возможных контактов с местными, но когда не получается, вспоминает о своих «корнях из народа», набрасывает маску простого провинциального пацана, косит под эдакого Есенина, хоть косоворотку надевай и волосы в золотой крась.

Берлин – это город мигрантов, а мигранты невыгодно отличаются комплексом неполноценности, поэтому стоит упомянуть в разговоре с русским хоть что-то о собственной стране, о потерянной Родине, как на тебя посыплется залп похлеще, чем из арт-установки «Град».

– А у нас в Уфе, «Люмен», слышал? Там главная улица, в Саратове набережная, а там еще бамбук растет, Бугульма, поселок такой, Стасон Сизый, рэпер, не слышал что ли, наш с Краснодара? У нас в Ростовском университете случай был такой, я из Набережных, ты че, «Лирика», «Сектор Газа», да, Летова не уважаешь, земляк мой!

И каждый норовит рассказать тебе про горячо любимый Таганрог или Нижний Новгород, который и в страшном сне не приснится теперь, но от которого так удобно создавать свою личную индивидуальность.

Лёше я, грешным делом, проболтался о собственной родословной и теперь вынужден терпеть его заделы на родство:

– Твой отец замдекана, значит? Ну у меня так же, папа бизнесмен. И что, что бизнесмен, главное, что мужик суровый, настоящий мужик такой, как твой же. Ты ему доброе утро – он тебе на в морду и пятьдесят отжиманий, ты ему – кофе принесешь, он тебе поджопник и сто подтягиваний, да-да, ведь мы из регионов такие, суровые, вот мой отец, и ладно, что бизнесмен, зато военник есть, от армии как-то откосил, поэтому почти офицер, он же мог на даче с видом на реку Самару мне комнату не давать? Мог ведь, чтобы я на полу спал, да какое на полу, на улице, на холодной земле, и лопухом укрывался, мог ведь, суровый ведь мужик, региональный, наш, от земли, так что почти офицер, а Самара – почти Петербург, так что мы с тобой почти братья, мы же оба здесь чужие, как и все остальные приезжие.

И слезная правда была в том, что вокруг трудно найти хоть кого-то здешнего, все какие-то посторонние и неприкаянные.

Одиночество – это главный ресурс Берлина, которого в бедных болотистых землях в достатке, поэтому люди излишне трутся друг об друга и трутся как-то бессмысленно.

Русские в Берлине почему-то терялись, терялись как русские, пытаясь косить под кого угодно, кроме русских. Они могли усердно учить немецкий или английский, чтобы не отличаться от местных и, случайно выдав себя ошибкой или произношением, стеснительно отводили глаза. Я видел множество девочек-студенток из России, которые краснели, когда их спрашивали о России, о семье, о городе, о культуре, русские терялись за границей, теряли связи, самостоятельность, самость, свой характер, мимикрируя под серых мышей, которые судорожно штудируют учебник по иностранному языку. И все это происходило на фоне гордящихся своей Чагаквой сомалийцев или ангольцев, перед чьими рассказами о танцах и обычаях на плохом английском млели всякие Джэйн и Окси, бывшие Яны и Оксаны, которые, поддавшись мигрантскому порыву, забывали про Пушкина, Королёва, Толстого, Достоевского, Суворова и иже с ними. Миграция убивает в русском русское, потому что нет более неуверенной в себе нации, нации с синдромом самозванца, чем русские, которые боятся признать свою великую и трагичную историю, свое суровое настоящее и неизвестное будущее. Русские боятся, не уверены, скрывают акцент и млеют перед немцами и тем более сомалийцами, которые с радостью вытрут о них ноги.

***

В то утро на пороге квартиры стоял человек, в котором все было до