Бог, которому нужен врач - Владимир Дмитриевич Коваленко

ООН и многочисленных интервью, карьере публичного лица и преподавания на пенсии в окружении темнокожих студенток, провалившийся агент ЦРУ услышал в назначенное время из-за двери громкое: «Удачи, Олег!»

Часть четвертая

Душевный мир

Глава XII

В Берлин меня перекинули оперативно. Я окончательно сломался и запутался в хитросплетениях большой игры и просто делал то, что скажут. Здесь же я и узнал об ошибке, которая случилась в комплексе, и о смерти ценного сотрудника ЦРУ.

В Берлине меня поселили в небольшом отельчике, не отельчике даже, а хостеле, в скромном номере с видом на ларек с кебабом в районе Лихтенберг. Нельзя сказать, что это место было каким-то особенным, но оно вселяло непередаваемое спокойствие, из-за чего бытие лишалось привычных неврозных вибраций. Несмотря на не самый благополучный район, хостел был тихий, недорогой и, самое главное, у них был вкусный кофе. Так я прожил какое-то время, ожидая сигнала и прогуливаясь по берегам реки Шпрее фляжкой с коньяком.

Беспринципная ирония жизни заключается в том, что перед любым уехавшим за границу русским человеком начинает открываться страшная тайна, которая разрывает его голову изнутри, мысль настолько поражающая, настолько ужасающая по масштабам своих последствий, что перенести ее под силу далеко не каждому.

Кебаб на вкус ничем не отличается от шавермы.

Немецкое пиво было таким же пивом с теми же самыми последствиями, что и отечественное, а колбаса оказывалась колбасой. Под окнами малолетки так же слушали рэп, в подъездах оставляли мусор и пустые бутылки. Европейские города вообще мало чем отличались от того же Санкт-Петербурга, особенно когда после пары дней спадала пелена очарования новым местом, и тебе на голову привычно приземлялся окурок, брошенный из окна.

Может быть, сказывалось советское наследие восточного Берлина, которое мертвым грузом тянуло эту часть суши вниз, к земному, может быть, сказывалось влияние турок, которые обильно селились в этом районе с дешевым жильем. Здесь я обитал в ожидании сигнала по поводу дальнейшей судьбы. Сигнал был из разряда тех, о которых тебе сообщат, но что именно за сигнал, ты не знаешь до последнего.

Это мог быть звонок.

Письмо.

Выстрел в голову.

Но каким бы он ни был, ожидание становилось невыносимой пыткой, ведь здесь, на окраине Берлина, русскому эмигранту было решительно нечем заняться. Утром я лежал в кровати, таращась из окна в свинцовое небо, столь похожее на оное на Родине. За этой стеной солнце мерно проходило с Запада на Восток, голые стволы деревьев утыкались в серый занавес, неуверенный снег пытался припорошить голую землю и желтую траву, и только искусственные лилии в вазе были единственным ярким пятном.

После этого я читал или отправлялся в какой-то из районов Берлина, чтобы прогуляться и познакомиться с подпольным миром. Оказалось, что в неформальной жизни здесь происходит много, к сожалению, очень похожего, даже слишком похожего на происходящее в Петербурге. Такие же девочки с розовыми волосами, такие же парни в спортивных куртках, мигранты, только с другим цветом кожи, но такими же пустыми глазами, такие же африканцы, что и мои соседи.

Сегодня.

Сегодня я заплутал в центре неизученного до конца города вместе с новым знакомым и решил передохнуть. Сквозь стекло витрины мир казался совсем не таким, к какому я привык, огромный город вокруг расплывался в кафе, в котором мы сидели, точнее, в которое меня пригласили, точнее, в котором я оказался, чтобы скоротать время до прекращения часа пик и поехать домой, когда я смогу не смотреть в подмышку мужику в рыболовецком костюме с двумя огромными спортивными сумками, одышкой и кислым запахом изо рта.

Лёша улыбается. Он не любит берлинцев, потому что сам хочет быть берлинцем, но не может по праву рождения, как и я. Лёша тоже эмигрант, как и я, он медийщик и немного программист, в Берлин переезжал из-за совокупности факторов, не ожидая, что любой переезд – это значимый шаг назад, особенно переезд в город мигрантов. Очень скоро выяснилось, что немецким он владеет недостаточно, чтобы быть журналистом, а в сфере программирования конкуренция и очередь на километры вперед.

Мы познакомились с Алексеем на какой-то невнятной тусовке на окраине Восточного Берлина в обычной, дорогой сердцу хрущевке, похожей на хрущевку Якова, только поаккуратнее и без спящего бомжа в подъезде. В тесную квартирку набилась пара десятков человек, балкона не было и курили, высунувшись из окна. Падал снег, укрывая аккуратный дворик, детскую площадку, расписанную граффити, и парковку для велосипедов. Часть присутствующих была русскоговорящими, была пара немцев, точнее, немок с розовыми волосами и десятками лишних кило, марокканцы и турки (которые друг друга не очень жаловали почему-то), музыку ставил молодой метисомулат, парень с кофейной кожей и раскосыми глазами – прекрасный человек будущего, смешение всех рас и культур, воплощение Вавилонской башни. Он говорил на странной смеси английского и немецкого, ловко вверчивая русский мат почти без акцента. Наверное, именно так и выглядит далекое и прекрасное людей, столпотворение и единение всех языков.

Алексей притащил ящик какого-то пива, очевидно, не самого лучшего качества, зато с ним, с этим пивом, наш разговор очень быстро вошел в нужное русло, и очень скоро мы уже резво отплясывали в центре хрущевки под африкано-латиноамериканский бит метисомулата. Вечер закончился, когда мы отправились пьяной гурьбой без цели под мягким снегом. Кто-то предложил купить еще пива, хотя зачем оно было нужно, пиво и так было, но кто-то предложил, и мы пошли. Потом Аделина, одна из девушек с розовыми волосами, потерялась, и все пошли искать ее. И там возле одного из домов я остановился как вкопанный, потому что на скамейке у входа сидела бабушка в косынке, а дом был такой родной, пятиэтажный и неприглядный, немного пошарпанный. Было холодно, свет фонарей пробивался через морозный воздух, но снега уже не было, и я смотрел в эти окна, как в детстве, смотрел на пейзаж и на бабушку, снова отправляясь в Россию. И тогда из глаз потекли слезы, замерзая на щеках, а шумная компания ушла вперед, а я еще долго шлялся по восточному Городу, ведомый следами ностальгии по Родине.

Берлин был чем-то похож на Петербург, где между питерцем и петербуржцем была огромная, как самый глубокий лунный кратер, разница, ведь петербуржцы – это потомственные жители города, его костяк и его корпорация, настоящие граждане своего государства, готовые единым строем гоплитов затоптать любого, кто посягнет хоть на кусок плитки в их родном месте.

Питерцы – другая порода, обычно два поколения родившихся в городе, чьи предки переселились после войны или в