Разговоры в царстве мертвых - Лукиан Самосатский

Гермес. Господа! Молчание! Кто хочет говорить из имеющих на то право взрослых богов? Вопрос о чужих и новопоселенцах!

Мом. Я, Мом! Если позволишь, Зевс…

Зевс. Приглашение дает уже тебе право, так что от меня ничего не нужно.

Мом. Я хочу сказать, что худо делают те из нас, которые, не довольствуясь, что сами из людей стали богами, думают еще, что ничего важного и существенного не достигнуто, если они не сделают равными нам по почету и своих слуг и спутников, Зевс! Я прошу дать мне позволение говорить с полною свободою. Иначе я не могу, а все знают, как я невоздержан на язык и что ни о чем я не умолчу, что делается не хорошо. Я все изобличаю и говорю открыто то, что думаю, не опасаясь никого и стыдясь скрывать свое мнение. За это я многим и кажусь невыносимым, прирожденным доносчиком, за это меня я называют фискалом. Но если уж позволено, если мы приглашены и если ты сам, Зевс, даешь позволение, я выскажусь, ничего не скрывая.

Я говорю, что многие, не довольствуясь тем, что допущены к участию во всех наших пирах и равно с нами почитаются, хотя наполовину они смертные, привели еще с собой на небо и вписали в число богов целые артели слуг и теперь, ни гроша не заплатив, принимают участие в жертвоприношениях и все разделяют наравне с нами.

Зевс. Да говори, Мом, без намеков, открыто и прямо, называй имена, теперь твои замечания слишком общи, они могут касаться многих, того или другого. Надо быть смелым и говорить без стеснений.

Мом. Спасибо, Зевс, что ты меня еще и вызываешь на откровенность! Ты поступаешь царственно, празднолюбиво, великодушно, требуя от меня и имен. Ну-с, вот наш благороднейший Дионис, получеловек, даже по женской линии не грек, а внук какого-то сирофиникийского торгаша Кадма. Раз уж он удостоился бессмертия, не стану я говорить, каков он, не стану говорить о его митре, о его пьянстве, о его ухарстве. Все вы, я думаю, видите, как мало он похож на настоящего мужчину, какая это баба, видите, что он полоумный и что с утра уже от него разит винищем… Но ведь он ввел к нам всю свою братию, целую орду, и сделал богами Пана, Силена и сатиров, этих мужланов, скотников, буянов и с этакими харями! У одного из них рога, ноги от колена козлиные, и со своей длинной бородой он почти совсем похож на козла; другой – лидиец-то этот – плешивый, курносый старик, вечно на осле… Сатиры – точно фригийцы: уши у них острые, сами они плешивые, рогатые, да и рога-то у них точно у новорожденного козленка. У всех у них хвосты. Вот каких богов наделал нам его благородие! Удивительно ли, что презирают нас люди, видя богами таких уродов и чудовищ?! Я уж не говорю, что он привел и двух баб: одну свою любовницу Ариадну, да еще ее венок поместил в число звезд, другую, дочь мужика Икара. И что уж совсем смешно, боги, и собаку-то Эригоны – и ту он ввел на небо, чтобы, видите ли, девка-то эта не огорчилась, что не взят на небо ее любимый пес! Что это, боги, не обида?! Не пьяный дебош?! Не насмешка?! Но послушайте о других…

Зевс. Об Асклепие и о Геракле, Мом, не говори! Вижу я, что ты туда гнешь речь! Из них один лечит и поднимает от одра болезней, и один он стоит многих других, а Геракл – мой сын, и не малыми трудами купил он себе бессмертие, так что их ты уж не тронь!

Мом. Для тебя, Зевс, я о них умолчу, хотя имею многое сказать, хотя бы одно то, что оба они огоньком клеймлены… Если мне можно говорить о тебе самом, я бы многое имел сказать?

Зевс. Обо мне всего больше можешь говорить. Но что же, ты и меня будешь обвинять в том, что я чужой?

Мом. Ну, на Крите не только это можно о тебе услышать. Там говорят о тебе кое-что, а еще и могилу твою показывают. Впрочем, я не верю ахейским эгейцам, которые болтают, что ты подкидыш, я скажу то, что, по-моему, гораздо более заслуживает порицания. Ведь дал повод для всех этих безобразий и был причиною того, что у нас завелось это скопище незаконнорожденных, ты сам, Зевс, связываясь с смертными женщинами, пробираясь к ним и тут, и там в разных видах. Мы положительно трепетали, чтобы кто-нибудь не заколол тебя как жертвенную скотину, когда ты обратился в быка, или чтобы какой-нибудь золотых дел мастер не переплавил тебя, когда ты обращался в золотой дождь, так что вместо Зевса вдруг бы у нас оказались брошка, браслет или сережки… А потом ты набил небо этими полубогами, иначе не могу я их назвать. Ведь это же потеха слышать, что Геркулес оказался богом, а Эврисоей, который им командовал, простой смертный и что рядом – храм Геркулеса, холопа, и могила Эврисеея, его хозяина. И опять в Фивах: Дионис – бог, а его двоюродные братья – Пентей, Актеон, Леарх – самые обыкновенные люди! С того времени, как ты, Зевс, для всех таких открыл сюда двери и связался со смертными женщинами, все бросились тебе подражать – и не только боги, но, что уж совсем позор, и богини. Кто не знает Анхиза, Тнеона, Эндимиона, Ясиона и остальных?! Впрочем, это уж лучше опустить: слишком долго было бы рассказывать все их вины.

Зевс. Мом, ничего не говори о Ганимеде. Я рассержусь, если ты огорчишь этого мальчика, ругая его родню!

Мом. Пожалуй, и про орла ничего не говорить, ибо и он на небе, сидит на царском скипетре, чуть не на голове у тебя гнезда вьет и тоже на бога походит?! И его оставить из-за Ганимеда?.. Ну, а эти, Корибант, Сабазий, эти откуда затесались в наш круг? А этот мидиец, Мифра, в кандисе и тиаре, даже по-гречески не разумеющий, так что он ни «здравствуй», ни «прощай» не понимает! И вот геты и скифы, видя такие штуки, говорят, что немного мы значим, и сами делают бессмертными и богами кого им вздумается, например, Замодксис, простой раб, вписался в боги, не знаю уж, как волгавшись. Да все это, боги, еще бы ничего себе. Но ты, египтянин, запеленанный, с собачьей мордой!