Разговоры в царстве мертвых - Лукиан Самосатский

с трудом, и больше соглашались с Дамисом. Тогда я, видя опасность, велел Ночи спуститься и прекратить беседу. И все разошлись, отложив обсуждение на следующий день, и я, уходя в большой толпе, слышал среди идущих похвалы Дамису и почти полное согласие с ним. Но были и такие, которые не находили возможным выбрать то или другое мнение, а решали ждать, что скажет завтра Тимокл.

Вот это-то и есть то дело, по которому я вас пригласил, господа боги. Не пустяшное оно, если вы обратите внимание, что вся нам честь, слава и выгода – люди, и, если они придут к убеждению, что нас вовсе нет, или что мы хоть и существуем, да о них совсем не думаем, быть нам от земли без жертв, без приношении, без почета, и будем мы сидеть на небе безо всего: впроголодь, лишившись празднеств, торжеств, состязаний, жертв, служений и приношений. Вот я и говорю, что теперь надо нам всем подумать: где нам спасение, как бы Тимокл победил и признан был говорящим правду, а Дамис был бы осмеян слушателями. А я что-то не совсем уверен, что Тимокл победит, если ему не будет помощи от нас. Ну, Гермес, подавай как следует знак, чтобы встали желающие подать совет.

Гермес. Господа! Молчание! Не шумите! Кто хочет говорить из имеющих право голоса совершеннолетних богов?! Что же это? Никто не встает… Все молчат, пораженные важностью предложенного вопроса…

Мом. Ну, будьте вы все тише воды ниже травы, а я, Зевс, имею много сказать, если только мне будет позволено говорить.

Зевс. Говори, Мом, совершенно свободно. Ты, наверное, скажешь что-нибудь дельное.

Мом. Ну-с, послушайте же боги, что, как говорится, наболело у меня на сердце. Я давно предвидел, что дела наши придут в такое безотрадное положение, что народится множество таких умников, которые от нас же самих заимствуют основание для своей дерзости. И, говоря по правде, не на Эпикура надо нам сердиться, не на учеников его и последователей, если они так говорят о нас. Да и что же о нас думать, когда все видят, что на земле такие беспорядки, что на честных людей никто не обращает никакого внимания, что они гибнут в бедности, болезнях, в рабстве, а что самые негодные и скверные люди почитаются, богатеют, повелевают несравненно достойнейшими, что святотатцы не несут наказаний и остаются неоткрытыми, а что иногда люди, ни в чем не повинные, подвергаются наказаниям и даже жестоким казнями. Совершенно естественно, если, видя все это, люди решают, что нас вовсе и нет, а особенно когда они слышат, что оракул говорит: «Крез, через Гали с реку перейдя, великое царство разрушит», – и не сказано, свое или вражеское. Или вот еще: «О Саламин священный, ты чада женщин погубишь», – хотя ведь, кажется, и персы, и греки одинаково чада женщин. Или еще, когда они слышат от рапсодов, что мы и любим, и раны получаем, и связывают нас иногда, что мы и служим, и ссоримся, и имеем тысячи дел, и что при всем этом мы, дескать, и блаженны и невредимы, – чтό же им остается, как не смеяться и не ставить все, нас касающееся, ни во что?! И нам негодовать, что иные люди, не совсем глупые, все это изобличают и отвергают наш промысел?! Да мы должны радоваться, что еще хоть некоторые приносят нам жертвы, когда вины наши так велики! Да скажи ты мне, Зевс, здесь ведь мы одни, на нашем совете нет никого из людей, кроме Геракла, Диониса, Ганимеда и Асклепия, которые уже приняты в нашу общину, скажи ты мне по совести, ты подумал когда-нибудь хоть настолько разобрать, кто из людей хороший и кто худой? Не станешь ты этого утверждать! И если бы Тезей, проходя из Трезены в Афины, между прочим не убил нескольких злодеев, ты бы, насколько это зависело от тебя и от твоего промысла, и пальцем не пошевелил, чтобы помешать Скирону, Питиокамиту, Керкиону и остальным жить себе грабежом. И если бы Эврисфей, человек почтенный и умный, не позаботился бы из человеколюбия о своей земле и не послал бы вить этого своего раба, мужика дюжего и трудолюбивого, на разные работы, тебе, Зевс, и горюшка мало было бы, и не думал бы ты ни о гидре, ни о стимфалийских птицах, ни о фракийских конях, ни о пьянстве и буянстне кентавров. И если говорить правда, все мы только сидим здесь, поджидая, не принесет ли кто жертвы, не покурит ли перед нами ладона, а все остальное идет само собой, как придется, вперемешку. И терпим по заслугам и еще будем терпеть в скорости, как только люди поймут, что нет им никакой пользы от жертвоприношений и устроения нам празднеств. Вот скоро ты и увидишь, что Эпикуры, Митродоры, Дамисы нас осмеивают, а наши защитники разбиты и загнаны. И придется вам все это терпеть и допускать, сами вы до итого довели. А Мому не велика беда, что он останется не в почете: он не был никогда в числе почитаемых и раньше, когда вы были еще в полном благополучии и только и делали, что угощались жертвами.

Зевс. Ну, боги, оставим его с его воркотней. Он всегда был желчен и резок. Еще Демосфен отлично сказал, что обвинять, бранить, порицать – дело легкое и всякому желающему доступное, а вот посоветовать, как поправить дело, для этого, поистине, нужен мудрый советник. И я уверен, что вы все остальные это и сделаете, хотя этот и будет молчать.

Посейдон. Я, собственно, как вы знаете, человек подводный, и у себя в глубине морской свое дело делаю: спасаю по мере возможности плавающих, перевожу их корабли и унимаю ветры. А теперь, ведь и меня это дело касается, я полагаю, что надо, прежде чем дойдет до этого спора, извести этого Дамиса молнией там или иным каким способом, чтобы не одержал он верху в споре, ты ведь говоришь, Зевс, что похоже, будто он убедит. Этим мы в то же время и людям покажем, как наказываем мы тех, кто против нас поднимается.

Зевс. Шутишь ты, Посейдон, или в самом деле позабыл, что не в нашей власти такие дела, а что Судьба решает заранее, кому быть убитым молнией, кому погибнуть от меча, кому умереть от горячки или чахотки? Если бы от меня зависело, да неужели же ты думаешь, что я не хватил бы молнией, а позволил бы еще недавно уйти ворам из Нисы, когда они стянули у меня две кудри, каждая но шести мин?! А ты сам потерпел