Разговоры в царстве мертвых - Лукиан Самосатский

Зевс. Ничего.

Геракл. Ну, так позволь тебе сказать откровенно, я, как говорится в комедии, человек простой, я лодку лодкой и называю… Если таково наше положение, так бог с вами, с вашими почестями, поклонениями, с кровью жертвенных животных! Я ухожу в ад, там меня безо всего, с одним моим луком будут бояться хоть души убитых мною чудовищ…

Зевс. Ну и прекрасно, и проваливай! И сору из избы выноситься не будет! Ты словно дамисовы речи говоришь… Но кто это там так бежит: бронзовый, отлично сделанный, изящный, с высоко подвязанными волосами?.. Ах, да это ты, Гермес, с площади от Портика! Весь он в гипсе, вечно его копируют! Что это ты, братец, так бежишь? Какие новости с земли?

* * *

Статуя Гермеса. Очень важные, требующие немедленных мер…

Зевс. Ну, говори, что такое там еще…

Статуя Гермеса.

В отличном панцире, работы дивной,

На медное копье опершися,

Я, как живой, из меди вылитый,

Стою себе давно и на площади.

Вдруг вижу я: валит толпа,

В ней два, от крика хриплые,

Ожесточенно спорятся.

Один Дамис…

Зевс. Пожалуйста, без стихов, милейший. Я знаю, про что ты говоришь… Что же? Давно уж у них начался спор?

Статуя Гермеса. Нет. У них пока еще перестрелка, они еще задирают друг друга, перекидываясь ругательствами.

Зевс. Ну, так чего же нам, боги, лучше? Послушаем их тайком! Ну-ка пусть Часы отодвинут запоры, разгонят облака и откроют двери неба… Святители! Сколько их набралось послушать! Тимокл-то наш что-то не очень мне нравится: робеет, смущается… Не устоять ему против Дамиса, сгубит он все сегодня! Сколько будет можно, помолимся за него сами себе втихомолку, чтобы Дамис не заметил…

* * *

Тимокл. Так как же ты говоришь, безбожник Дамис: богов нет, и они не промышляют о людях.

Дамис. Нет, сначала скажи ты, из чего ты узнал, что они есть.

Тимокл. Нет-нет, сначала ты, проклятый, ответь!

Дамис. Нет-нет! Ты!

Зевс. Пока наш говорит лучше и громче. Так его, так его, Тимокл! Осыпай его ругательствами! В этом твоя сила, и во всем остальном ты покажешься сильным, коли зажмешь ему рот.

Тимокл. Клянусь Афиной, первым я не буду доказывать!

Дамис. Ну, так спрашивай, Тимокл. Твоя взяла в этом. Согласен. Только, пожалуйста, без руготни.

Тимокл. Ну, ладно. Скажи ты мне, несчастный, ты думаешь, что боги не промышляют?

Дамис. Ничуть.

Тимокл. Как же? Обо всем никто не печется?

Дамис. Разумеется.

Тимокл. И никакой бог не заботится об общей гармонии?

Дамис. Hе заботится.

Тимокл. И все совершается так себе, бессмысленною силой?

Дамис. Да.

Тимокл. Ужели же вы, господа, слыша это, утерпите и не побьете каменьями этого разбойника?!

Дамис. Зачем ты, Тимокл, возбуждаешь против меня других? Да и кто ты, что стараешься за богов? Они ведь вот не сердятся и ничего не сделали мне, слыша все это, если только они слышат.

Тимокл. Слышат, Дамис, слышат, и когда-нибудь после зададут тебе!

Дамис. Да где им время-то на меня выбрать, когда у них столько забот, как ты говоришь, когда они устраивают все бесконечное множество дел в этом мире. А так как они никогда не наказывали ни тебя, ни других за клятвопреступления, то нечего и бранить меня против уговора. А я уж и не знаю, какое бы лучшее доказательство своего промысла могли они дать, как если бы они погубили позорной смертью такого негодяя, как ты. Но, очевидно, они просто забились себе за Океан, вероятно, к «непорочным» эфиопам, ведь они любят ходить туда на пиры иногда и без зову!

Тимокл. Ну что сказать на такую бесстыдную речь?!

Дамис. Вот именно то, Тимокл, что я давно желаю от тебя услышать: как ты пришел к убеждению, что боги промышляют над миром?

Тимокл. Прежде всего меня убедил в этом порядок всего существующего. Солнце всегда идет тем же путем, так же и луна, часы сменяются, растения растут, животные рождаются – все это так прекрасно устроено, что питается, движется, мыслит, ходит, строится, одевается. Все это и другое многое, по-твоему, не есть дело промысла?!

Дамис. Ты допускаешь petitio principii. Ни из чего я не вижу, что это действие промысла, а что все это так, это сказал бы и я сам, и нет необходимости сейчас же признавать, что это совершается по какому-то предоставленному порядку. Возможно, что когда-то было иначе, а теперь так, и устроилось мало-помалу. А ты этот-то порядок и называешь необходимостью. И ясно, что ты окажешься в затруднении, как только кто-нибудь не последует за тобой в признании, что все существующее, каково бы оно ни было, целесообразно и превосходно, и в твоем заключении, что это есть доказательство, что все устроено неким промышлением. Так что это, как говорится в комедии, «слабо», и ты представь другое доказательство.

Тимокл. А я думаю, что не нужно других доказательств, но я их сейчас все-таки приведу. Скажи мне, ты согласен, что Гомер – великий поэт?

Дамис. Конечно.

Тимокл. Ну, так я убежден им: он мне раскрывает промысл богов!

Дамис. О, друг любезный, что Гомер – великий поэт, в этом все с тобою согласятся, но, что он или какой-либо другой поэт раскрывает истину в такого рода вопросах, в этом никто не согласится. Ведь неоспоримо, что поэты не об истине заботятся, а о том, чтоб увлечь слушателя. Для этого они пишут стихами, повторяют мифы и вообще особенно заботятся о приятном. Впрочем, я с удовольствием послушал бы, чем это ты убедился у Гомера? Не рассказом ли его о Зевсе, как дочь, брат и жена задумали его связать, так что если бы Фетида, встревоженная происходящим, не призвала Бриарея, сидеть бы нашему милейшему Зевсу в холодной? А в отплату за это он из признательности к Фетиде обманул Агамемнона ложным сном, из-за чего погибло множество ахейцев? Ну, что? Разве не мог он хватить молнией и сжечь Агамемнона, а не оказываться самому плутом?! Или тебя особенно заставило верить, когда ты услышал, как Диомед ранил Афродиту, а потом по приказу Афины ранил и самого Арея и как почти тотчас же бросились врукопашную и сами боги: тут и боги-мужчины, и боги-женщины, и Афина одолела Арея, вероятно, ослабевшего от раны, которую он получил от Диомеда, – «а против Латовы стоял благодетельный Гермес крылатый»? Или тебя убедил рассказ об Артемиде, как она,