Разговоры в царстве мертвых - Лукиан Самосатский

бы, чтобы у тебя в Геросте какой-то рыбак ореец унес трезубец?! Да кроме того, так мы покажем, что треножимся, огорчены всем этим делом, боимся, дескать, доказательств Дамиса, потому его и погубили, не допуская до диспута с Тимоклом. И тогда все решат, что мы победили случайно.

Посейдон. А я так думал бы, что это кратчайший путь к победе.

Зевс. Да совсем это плохая выдумка, Посейдон, совсем неспособная. Погубить врага заранее… Тогда он умрет непобежденным, его доказательства останутся неразбиты, не опровергнуты…

Посейдон. Ну, придумывайте что-нибудь другое, если мое, по-вашему, не подходит.

Аполлон. Если можно говорить нам, еще молодым, безусым, может быть, я бы и сказал нечто не лишнее для решения вопроса…

Мом. Вопрос, Аполлон, так важен, что тут уж надо говорить не по возрасту – всем одинаково принадлежит теперь право голоса. Вот было бы прекрасно, кабы мы, находясь в крайней опасности, занялись мелочными формальностями! Ты же имеешь и все права говорить: давным-давно уж ты вышел из недорослей, по всем правилам записан в число двенадцати. Чуть-чуть что в совете Кроноса не участвовал. Не мальчишествуй, пожалуйста, говори прямо, что думаешь, не стесняясь, что, дескать, не на законном основании ты ораторствуешь. Это ты-то, у которого такой почтенный, бородатый сын, как Асклепий?! Наконец, теперь особенно прилично тебе показать свою мудрость, если ты недаром сидишь на Геликоне, рассуждая с Музами.

Аполлон. Не тебе это, Мом, разрешать, а Зевсу. Коли он велит, я скажу нечто не пустое, а достойное моей деятельности на Геликоне.

Зевс. Говори, сын мой, я разрешаю.

Аполлон. Тимокл этот – человек хороший и почтенный. Он отлично знаком с учением стоиков, читает лекции по философии многим молодым людям и получает за это изрядные денежки. Он говорит очень убедительно, когда говорит только с учениками. Но в больших собраниях он ужасно конфузится, и голос у него слаб, и слова он путает, так что в собраниях он всегда вызывает смех: он не может тогда говорить плавно, а волнуется и заикается, особенно когда старается быть красноречивым. В частном разговоре он остроумен и находчив, как говорят люди, наилучше знакомые со стоическою философией, но, излагая свою мысль и развивая ее, он сам все и запутывает, ослабляет свои доказательства и не выясняет то, что хочет доказать: говорит словно загадками, уподоблениями и отвечает на поставленные вопросы, еще далеко не выяснив их, так что слушатели не убеждаются им, а насмехаются над ним. Я думаю, что надо непременно говорить ясно и особенное внимание обращать на то, чтобы слушатели понимали речь…

Мом. Вот это ты отлично сказал, Аполлон, выхваляя говорящих ясно, хотя в своих оракулах ты не очень-то придерживаешься этого правила: там ты двусмыслен и загадочен, большею частью говоришь осторожно – и вашим и нашим, – так что слушающим нужно другую Пинию для объяснения оракулов. В настоящем-то случае ты что же советуешь? Какое же средство исправить неспособность Тимокла к ясному изложению?

Аполлон. Вот, Мом, если бы мы могли дать ему в затруднении какого-нибудь советника, который бы хорошенько излагал то, что этот придумает в возражение…

Мом. Вот рассуждает-то совсем как мальчишка! Дядьку ему какого-то нужно?! На диспут философов посылать какого-то советчика, который будет разжевывать слушателям то, что Тимокл будет молоть! Дамис будет говорить самолично, а наш должен будет своему подставному на ухо шептать, что надо, а этот будет ораторствовать, а что услышать от противника – сам к тому будет безучастным! Не потеха ли это всем выйдет?! А мы вот что посмотрим: ты, умник наш, ты ведь говоришь, что ты прорицатель и денег за это получаешь немало, тебе когда-то золото кусками приносили, что, чтобы тебе не явить нам в эту нужную минуту свое искусство?! Предскажи, кто победит! Ты ведь как прорицатель, конечно, знаешь результат.

Аполлон. Как же это сделать, Мом! Здесь нет ни треножника, ни фимиама, ни пророческого источника Кастальского…

Мом. Вишь! Чуть его прижмут, он и увертывается!

Зевс. А ты все-таки предскажи, сын мой, чтобы не давать этому каверзнику клеветать на тебя и издеваться, будто все твое искусство зависит от треножника, источника, курений, а как только итогов нет, так и все искусство твое тю-тю…

Аполлон. Лучше бы, батюшка, сделать это в Дельфах или в Колофоне, где все, что нужно, как следует. Впрочем, попробую предсказать, чья возьмет, и так, без всего, без приготовлений, извините только, если стихи будут не очень хороши.

Мом. Ничего, говори только, Аполлон, ясно, а не разводи так, что нужно еще толкований. Теперь ведь не кусочек баранины получать тебе или не черепашку, как в Лидии, сам знаешь, какое дело!

Зевс. Ну, что же, говори, сынок! А как все это страшно пред прорицанием! Лицо бледное, взгляд блуждает, волосы дыбом, какие-то судороги, все так вдохновенно, страшно, мистично…

Аполлон.

Дивный внемлите оракул вещателя Феба, Чем разрешится ужаснейший спор меж мужамиГромкоголосыми, с множеством слов изощренных! Семо-овамо мне слышится шум ужасающий, Будто как буря громовая по лесу мчится… Только сверчка изловил орел острокогтый, Громко вороны закаркали, дождь навлекая… Мул победил – осел своих чад созывает!

Зевс. Что ты там прыскаешь со смеху, Мом! Ничего тут смешного нет! Перестань, черт тебя дери! Лопается со смеху!

Мом. Да как не смеяться при таком ясном и понятном прорицании!

Зевс. Ну так ты нам и разъясни, что это и что он сказал.

Мом. Очень-очень ясно, так что мы обойдемся без Фемистокла! Прорицание говорит совершенно прямо, что он шарлатан, а мы попросту совершенные ослы и вороны, если ему верим, а мозги у нас воробьиные…

Геракл. А я, батюшка, хоть и пришлец здесь, позволю себе все-таки сказать, что надо просто, как только они сойдутся и заспорят, пока Тимокл будет одерживать верх, оставить идти этому спору, а чуть что иначе, я тряхну их портик и задавлю Дамиса, чтобы он, проклятый, нас не ругал.

Зевс. Ах, Геракл, Геракл! Дико ты судишь, как сущий неотес! Столько народу погубить из-за одного пакостника да еще и этот портик, память Марафона. Мильтиада, Кинегира! Да кроме того, если падет этот портик, как ораторы будут витийствовать, лишившись самого необходимого для произнесения своих речей. Наконец, пока ты жил на земле, чего доброго ты бы и смог выкинуть такую штуку. Но с тех пор, как ты стал богом, ты ведь, я думаю, должен бы знать, что только Парки могут сделать что-нибудь подобное, а мы беccильны…

Геракл. Так когда я убивал льва и гидру, это Парки за меня делали?

Зевс. Конечно.

Геракл. И теперь, если кто станет меня