Разговоры в царстве мертвых - Лукиан Самосатский

Гермес. Нет, Афродита, по крайней мере, сколько я вижу, если я не ослеп, ты из белого мрамора, кажется пентелийского, обращенного в Афродиту Праксителем, так ты и отдана была в Книд.

Афродита. Я приведу тебе очень достоверного свидетеля, Гомера. Он постоянно называет меня «золотой» Афродитой.

Гермес. Ну, так ведь он и Аполлона называл «многозлатым, богатым», а вишь, и он теперь сидит где-то в третьем ряду, после того как разбойники стащили у него венки, а разные вертуны отобрали у него лиру, так что, уж будь добра, сядь и ты подальше.

Колосс Родосский. А со мной кто посмеет спорить, когда я солнце и такой величины?! Ведь если бы родосцы не решили сделать меня непременно колоссальных размеров, так на мою цену можно было бы сделать 16 золотых богов – полагаю, меня так и ценить надо! Да при такой-то величине у меня и работа отличнейшая!..

Гермес. Что тут делать, Зевс? Положительно я не могу решить! Если смотреть на материал, он бронзовый, но если же посмотреть, чего он стоит, то его надо посадить впереди первого ряда…

Зевс. Ах, да зачем было и приходить сюда этому… Смеется над малым ростом остальных и всю эстраду завалил… Э-э-э… Вот что, великий родосец! Если и надо ценить тебя выше, чем золотых, то где ты тут сядешь, если только не заставить всех стоять? Один ты будешь сидеть, и то целый Пникс займешь своею одною половиною. Лучше уж ты постой, наклонившись…

Гермес. Погляди-ка еще, чего тут делать станешь? Вон двое: оба бронзовые, оба одной работы Лизиппа, одинаковой величины, оба одинаково почитаются по рождению, как дети Зевса, – Дионис и Геракл. Кому из них сидеть выше? Видишь, они спорят…

Зевс. Ах, Гермес, мы теряем время, а давно бы уж пора нам открыть заседание… Ну, пусть теперь сядут вперемешку, где кто хочет, а потом мы обсудим это, и я тогда посмотрю, какой установить для них порядок…

Гермес. Святители, как они шумят! И орут, как всегда… «Подавай! Подавай! Где нектар? Где нектар? Амброзии не хватило! А где гекатомбы? Общих жертвоприношений!»

Зевс. Скажи ты им, Гермес, чтобы они замолчали… Пусть-ка бросят они эти пустяки и узнают, зачем они собраны.

Гермес. Да ведь не все понимают, Зевс, по-гречески, а я не полиглот, чтобы говорить и по-скифски, и по-персидски, и по-фракийски, и по-кельтски, так что я думаю просто подать знак рукой, чтобы они замолчали…

Зевс. Ну, ладно.

Гермес. Ну, вот, они стали безгласны, что твои софисты, так что пора и говорить… Видишь, они глядят на тебя, ожидая, чтό ты скажешь.

Зевс. Э-э-э… Послушай, Гермес, чтό со мной, тебе-то я как сыну могу это сказать… Ты ведь знаешь, как я всегда говорил на собраниях смело и решительно…

Гермес. Знаю, я всегда трепетал, слушая твои речи, а особливо когда ты грозил, спустив золотую цепь, поднять из глубины море и землю со всеми богами…

Зевс. Да… А теперь, сынок, не знаю уж, от важности ли вопроса или от многолюдства собрания, которое, как видишь, очень многочисленно, но растерялся я: не соберусь с мыслями, прилип язык у меня к гортани, а что всего нелепее – я позабыл начало речи, которую приготовил и которая мне казалась всего подходящее для них…

Гермес. Ты, Зевс, все испортил… А они уж обратили внимание, что ты молчишь, и ожидают услышать что-то очень неприятное, если ты медлишь…

Зевс. Как ты думаешь, Гермес, что, если я обращусь к ним с гомеровским обращением?

Гермес. С каким это?

Зевс. «Слушайте слово мое, вы, боги, и вы все, богини!»

Гермес. Нет, брось! Довольно, что ты давеча нам продекламировал! Знаешь что? Оставь ты стихотворную напыщенность, а возьми какую-нибудь из демосфеновых речей против Филиппа, изменив кое-что, так теперь делают очень многие ораторы!

Зевс. Дело! Для того, кто затрудняется, самое подходящее такие риторические заимствования и такая поддержка!

Гермес. Ну, начинай же!..

Зевс. Я уверен, господа боги, что вы дорого бы дали, чтобы вам стало вполне ясным то дело, решить которое вы собрались нынче. Ввиду этого вам надлежит внимательно выслушать мою речь. Ведь настоящий случай, боги, таков, что чуть голосом, но вопиет, что его надо особенно обсудить сравнительно со всеми другими. Мы же относимся к нему со странным пренебрежением. И вот я хочу (ну, теперь я буду говорить уж не по Демосфену)… и вот я хочу рассказать вам обстоятельно, чем, встревоженный, я созвал собрание.

Вчера, как вы знаете, мы по приглашению судохозяина Мнеситея были в гостях в Пирее, где этот Мнеситей приносил жертву в благодарность за то, что корабль его около Каферея спасся от большой опасности. После возлияния вы все разошлись кто куда, как каждому вздумалось, а я – было еще не поздно – пошел в город прогуляться вечерком по Керамику, размышляя все время о скаредности Мнеситея, который на угощение шестнадцати богов принес в жертву одного петуха, да и то совсем старого и хриплого, да четыре кусочка ладану, совершенно заплесневевшего, так что он сейчас же и гас на угольях, и дыму от него не удавалось понюхать ни кончиком носа – и это все после того, как он обещал целые гекатомбы, когда корабль был уже меж камнями и его несло на скалу… Ну-с, так вот, думая об этом, вхожу я в галерею картин и вижу, что стоит великое множество народу: одни под портиком, другие под открытым небом, а еще какие-то, сидя на стульях, громко и горячо спорят. Посмотрев, в чем дело, и узнав, что спорщики эти – философы, я вздумал послушать, что они говорят. Дождался я тучи, завернулся в нее и обратился в подобие их: и бороду отпустил, и стал совсем похожим на философа. Порастолкавши кой-кого локтями, я вошел, сохраняя incognito, и нашел эпикурейца, проклятого Дамиса и стоика Тимокла, почтеннейшего человека, спорящих с великим азартом. Тимокл просто вспотел, и голос у него осип от крика, а Дамис, язвительно поддразнивая, еще более горячил его. Речь же у них шла о нас. Мерзавец Дамис говорил, что мы не промышляем о людях, не бдим над тем, что у них совершается, говорил даже, что нас вовсе и нет, – таков был смысл его речи. И находились такие, которые одобряли его. Тимокл же держал нашу сторону и спорил с ним, возражал и всячески стоял за нас, восхваляя наш промысл, доказывал, что мы всем в мире руководим и устраиваем в надлежащем порядке. Были такие, что и его одобряли, только он уже утомился и говорил