Разговоры в царстве мертвых - Лукиан Самосатский

О Прометей! Что за беды ты нам приготовил!!

Афина. Что же такое? Ведь ты говоришь о живущих?!

Зевс. Молнии быстротекущей гроза, чтó будешь ты делать!

Гера. Перестань ты пыхтеть! Ты думаешь, что, если я не могу отвечать тебе из комедий да из былин, как вон они, или разыгрывать с тобой целые сцены из Еврипида, так я не понимаю, чтó это у тебя за печаль?!

Зевс. Не знаешь, а то заголосила бы ты!

Гера. Знаю я, чтó, вправду тебя мучит! Любовные какие-нибудь шашни! Да уж по привычке не жалуюсь, часто я от тебя эту обиду терпела!.. Вестимо, опять нашел Данаю какую-нибудь, или Семелу, или Европу – ну и бесишься от любви да придумываешь, как бы, обернувшись в быка, сатира или в золото, пробраться сквозь крышу в объятия любезной. Все эти вздохи слезы, бледность, но чего другого это знаки, как влюбленности.

Зевс. Ах матушка! Ты думаешь, что все еще у меня мысли о любви и о других таких же пустяках?!

Гера. Да что же другое, если не это, так расстроило тебя, Зевса?!

Зевс. В отчаянном положении, Гера, дело богов, и на волоске, как говорится, висит: пользоваться ли нам еще почетом и получать ли на земле дары, или о нас совсем позабыть и почитаться нам за ничто.

Гера. Так, стало, Земля опять родила каких-нибудь Гигантов или Титаны разбили свои оковы, вырвались из-под стражи и опять подняли против нас оружие?!

Зевс. Ну-у! С этой стороны дело богов в безопасности.

Гера. Что же другое может быть страшно? Не понимаю я, что же, если не нечто подобное, так преогорчило тебя, что ты не Зевсом кажешься, а дрожишь, как осинов лист.

Зевс. Вот что, Гера: вчера стоик Тимокл и эпикуреец Дамис, не знаю уж, с чего начав речь, спорили о промысле в присутствии множества почтенных и известных людей, это-то меня и огорчило ужасно. И Дамис говорил, что богов нет, что они не блюдут и не устраивают ничего в мире, а почтенный Тимокл старался стоять за нас. Потом подвалила толпа, и спор ничем не решился. И вот они сошлись сегодня обсудить до конца, и вон сколько собралось послушать, кто победит и чья правда. Видите, какова опасность, в каком трудном положении наше дело: оно зависит от удачи одного человека. И вот, одно из двух: или мы останемся в презрении, если признáют, что мы только одни слова, или будем почитаться по-прежнему, если переспорит Тимокл.

Гера. Это взаправду страшно, и не попусту ты, Зевс, говорил все по трагедиям…

Зевс. А ты вздумала, что в такой серьезный момент я стану думать о какой-нибудь Данае или Антиопе! Почто же нам, Гермес, Гера и Афина, делать, а? Подумайте-ка и вы хоть малость.

Гермес. По-моему, надо обсудить дело по обычаю всем вместе, созвав собрание.

Гера. И по-моему – тоже.

Афина. А по-моему, батюшка, напротив, не надо смущать небо, не надо показывать, что ты этим встревожен, а прямо сделать так, чтобы Тимокл переспорил и чтобы Дамис ушел из собрания осмеянным.

Гермес. Но, Зевс, ведь это же не останется в секрете: спор философов шел явно, и покажется, что ты уж слишком много на себя берешь, если не сообщить всем о таком важном вопросе.

Зевс. Ну, так скликай, и чтобы собрались все, ты правду сказал.

Гермес. Эй! Боги! Сходитесь на совет! Не мешкайте! Идите, все собирайтесь! Советовать будем не о пустяке!

Зевс. Что ты, Гермес, так сухо, грубо, прозаически сзываешь и на такое-то важное совещание!

Гермес. А как же по-твоему надо, Зевс?

Зевс. Как по-моему? А надо, я думаю, приглашение сделать в стихах, поэтически, погромче, чтобы побольше пришло.

Гермес. Да, Зевс, только ведь это дело поэтов да певцов, а я плохой поэт, так что испорчу все приглашение: либо в размере ошибусь, либо стопу пропущу, – и станут смеяться моей речи. Я видал, как Аполлон посмеивается над иными ответами оракулов, хотя в оракулах все позволительно и слушающим не до того, чтобы проверять стихи.

Зевс. Так ты вставь в приглашение побольше гомеровского. Гермес, как он нас созывал. Ты помнишь же, вероятно…

Гермес. Не так, чтобы очень уж ясно и точно, но попробую.

К Зевсу в чертоги сбирайтеся боги все и богини,

Также и нимфы, и реки, кроме одного Океана. Все собирайтесь, кто только когда вкушал гекатомбы, Все, кто только сидит над какими-нибудь алтарями!

Зевс. Ладно, Гермес, отлично у тебя вышло, вон уж и собираются. Ты их принимай и рассаживай всякого по достоинству, по материалу и по работе: вперед золотых, затем серебряных, за ними из слоновой кости, потом бронзовых и мраморных. Из этих последних вперед надо ставить Фидиевых или работы Алкамена, Мирона и Евфранора и тому подобных художников, а разная там дрянь, безобразные, пусть так, где-нибудь подальше в молчании постоят на совете, лишь бы в собрании побольше народу было…

Гермес. Слушаю. Рассажу их как следует. Но вот что не худо бы мне знать: если кто-нибудь из них золотой и массою своею стоит много талантов, а по работе плох, безобразен и нелепого вида, сажать ли его выше бронзовых работы Мирона и Поликлета, или мраморных работы Фидия и Алкамена, или должно отдать предпочтение работе?

Зевс. Да, следует так, но золото все-таки нужно предпочитать…

Гермес. А, значит по стоимости и по пышности надо рассадить, а не по божественному достоинству. Ну, так идите вперед, вы, золотые!.. Ой, Зевс, кажется, что вперед-то сядут одни чужие боги, потому что греческие, видишь, какие они: изящные, красивые, превосходно сделанные, – но только все бронзовые, или мраморные, или уж самое большее из слоновой кости, кой-где только тронутые позолотой – так, в виде подкраски, чтоб немножечко блестело, – внутри-то они деревянные, и в них целые тысячи мух, а вон эта Бендис, или вон тот Анубис, а за ними вон Аттис, Митра, Мен – эти сплошь из чистого золота, тяжелые и действительно драгоценные.

* * *

Посейдон. Это, Гермес, справедливо, что тот псоголовый египтянин сидит выше меня, Посейдона?

Гермес. Да ведь тебя, потрясатель земли, Лизипп сделал из бронзы, дешевеньким, так как у коринфян тогда золота не было, а этот очень ценен, он весь литой. Так уж приходится потерпеть, что тебя и отодвинут и что выше, чем ты, будет цениться тот, у кого этакий золотой нос!

Афродита. Тогда, Гермес, возьми меня и посади где-нибудь впереди.