Единственная для офицера - Женя Громова

— Захар коротко выдохнул, и на его жестких губах появилась открытая, немного виноватая усмешка. — Знаю, звучит странно. Я сам в шоке. Я ведь очень долго не знал, что у меня на свете есть целая семья.

Даня не улыбнулся в ответ. Напротив, его светлые бровки сошлись у переносицы еще плотнее, образуя сердитую складочку. Он упрямо вскинул подбородок и откинулся на спинку сиденья, словно увеличивая дистанцию между собой и Захаром.

— Мы с мамой семья, — жестко отрезал Даня, и в его детском голосе звенящей сталью резанула собственническая, защитная реакция. Он словно заново очерчивал границы их маленького, неприкосновенного государства, куда чужакам вход был строго воспрещен.

У меня внутри всё болезненно сжалось.

Но Корсаков не отступил. Он лишь мягче улыбнулся, и в его глазах промелькнуло такое глубокое, бесконечное уважение к этой маленькой копии себя, что у меня перехватило дыхание.

— Моя семья. И я очень рад, что вас нашёл.

Вот тут Даня наконец перевел взгляд на меня. Медленно, требовательно, с недетским прищуром. “Правду он говорит, мамочка? Ты его пустишь в наш мир?” — читалось в его глазах.

Я молча кивнула, стараясь, чтобы моя улыбка выглядела как можно более спокойной и ободряющей.

“Да, правда, родной. Это он. Наш. Мой. Твой”

Ладонью я едва заметно сжала колено Захара, чувствуя, как под джинсами каменно напряжены его мышцы.

Мысленно я малодушно обрадовалась, что Даня не устроил истерику, не расплакался, что он так внешне легко и собранно воспринял эту ошеломляющую новость.

— Поехали домой, — сказал Захар, медленно разворачиваясь обратно к рулю.

Его голос звучал абсолютно спокойно, вид был уверенный, но я видела то, чего не мог заметить ребенок с заднего сиденья. Пальцы Захара, сжавшие кожаную оплетку руля, едва заметно подергиваются.

Я протянула руку и накрыла его ладонь своей. Мягко, делясь своим теплом. Захар на секунду повернул ко мне голову, перехватил мой взгляд, и в глубине его зрачков я увидела немую, оглушительную благодарность.

— Всё хорошо, — тихо сказала я ему, одними губами.

— И он собирается жить с нами? — резко, с ледяной, совершенно не свойственной ему до этого интонацией спросил Даня сзади.

Вопрос прозвучал как выстрел в спину. Я вздрогнула и быстро обернулась.

Сын сидел, скрестив руки на груди.

Он смотрел не на Захара — он смотрел исключительно на меня.

— Пока нет, Данюш, — мягко ответила я, пытаясь сгладить острые углы. — Пока мы просто едем домой. Все вместе.

— Хорошо, — Даня демонстративно отвернулся к окну, уставившись на пролетающие мимо огни вечернего города. — Потому что у нас и так лего некуда складывать. Нам вдвоем места мало.

В салоне воцарилась тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая только глухим, басовитым урчанием мощного мотора.

Я медленно повернулась обратно, чувствуя, как наваливается свинцовая усталость. Нет… я жестоко ошиблась. Он вовсе не спокойно воспринял ситуацию. Наш маленький, умный мальчик объявил Захару войну.

Захар молчал.

Все молчали.

Каждый думал о своём. я думала о том, что нас троих ждала долгая, изнурительная и очень сложная притирка, и не факт, что в итоге получится счастливая семья.

Захар привык командовать мужчинами, привык решать проблемы силой и авторитетом, но против собственного маленького сына его армейские методы были бесполезны. Даня его возненавидит, стоит Захару только показать железную силу.

Здесь нужно было завоевывать доверие по миллиметру, пробиваясь сквозь глухую стену детской ревности.

Машина въехала во двор нашего дома и мягко остановилась у подъезда. Захар заглушил двигатель, но не спешил открывать дверь. Он несколько секунд просто сидел, глядя перед собой.

— Приехали, — тихо сказала я, поворачиваясь назад. — Даня, возьми вещи.

Сын молча первым выскочил из машины.

Он явно демонстрировал свою независимость и характер.

Я уже собиралась выйти следом, как Захар мягко, но крепко перехватил меня за запястье.

— Алиса, — негромко позвал он. Его голос звучал глухо, с какой-то затаенной, глубокой болью. — Он меня ненавидит.

Я повернулась к мужу. В его глазах было столько растерянности, сколько я не видела никогда в жизни. Могучий, несгибаемый Корсаков сейчас выглядел абсолютно потерянным.

— Он тебя не знает, Захар, — мягко вздохнула я, накрывая его руку своей ладонью. — Он боится. Для него ты — чужой огромный мужчина, который внезапно ворвался в нашу жизнь и заявляет на нее права. Ему нужно время. Нам всем нужно время. Пошли.

— Думаешь, надо? — спросил он.

— Надо, пошли.

Мы вышли из машины. Даня стоял у дверей подъезда, насупившись и пиная носком ботинка пушистый сугроб. Захар достал из багажника сумку, закрыл машину и уверенным шагом пошел к нам.

Дома Даня сразу же скинул куртку и обувь и, не сказав ни слова, ушел в свою комнату, громко прикрыв за собой дверь. Маленький бунтарь обозначил свою территорию.

Захар поставил сумку в коридоре и огляделся.

Он выглядел здесь как Гулливер в стране лилипутов.

— Я, пожалуй, пойду, — негромко сказал он, поворачиваясь ко мне. — Ему нужно остыть. Да и нам... надо переварить этот день.

— Захар, подожди, — я подошла к нему вплотную, заглядывая в усталые, обведенные темными кругами глаза. — Зайди хотя бы на кухню, я чай налью.

Он секунду колебался, а затем согласно кивнул. Мы прошли на кухню. Я поставила чайник, достала чашки, стараясь занять руки, чтобы унять внутреннюю дрожь.

Захар сел на стул, который под его весом жалобно скрипнул, и устало потер лицо ладонями.

Я засуетилась, начала что-то вытаскивать из холодильника, какие-то пирожки, печеньки, сыр…

Захар сграбастал меня за бёдра, прижал к себе, обнял крепко крепко, уткнувшись мне в живот.

Я мгновение ещё была зажатой и скоываной, а потом расслабилась, млея от его тепла — опустила руки ему на плечи, закрыла глаза от удовольствия.

И в этот момент дверь кухни тихонько скрипнула.

Глава 35. Алиса

Глава 35. Алиса

Я дёрнулась, инстинктивно пытаясь отстраниться, но Захар не выпустил.

Он словно хотел удержать этот мимолётный островок покоя, который мы едва успели нащупать посреди бури.

Даня стоял, сжимая в руках наполовину собранную модель космического корабля из конструктора.

Даня смотрел на Захара. Никаких слез, никакой явной детской обиды — только глухой, настороженный вызов и спрятанный глубоко на дне зрачков страх за нашу маленькую, привычную вселенную, в которую без спроса вошел чужак.

Сын проигнорировал мой растерянный взгляд и обратился исключительно к Корсакову.

— Ты сильный, — хмуро, почти бесстрастно