Единственная для офицера - Женя Громова

произнес Даня, делая один короткий шаг вперед, вглубь кухни. — Деталь сможешь прикрепить? У дедушки сил не хватило. А деда говорил, если неправильно надавить — пластмасса треснет и всё сломается.

— Даня, Захар с дороги, давай он сначала чай попьёт, — я попыталась перехватить инициативу, пока не случилось катастрофы, потому что если огромные, привыкшие к тяжелому оружию пальцы Корсакова действительно случайно раздавят хрупкую игрушку, то война будет проиграна окончательно, так и не начавшись.

— Не надо, Алиса, — тихо, но удивительно твердо остановил меня Захар.

Он медленно, плавно убрал руки с моих бедер и поднялся со стула. Снова вырос надо мной, заняв собой едва ли не половину кухни. Сделал два шага к порогу и тяжело, со вздохом, опустился на корточки прямо перед Даней, выравнивая уровень их глаз.

Теперь они были на равных. Два Корсакова — большой и маленький. Одинаковый разлет бровей, одинаковые упрямые подбородки.

— Ну-ка, покажи, чемпион, — негромко сказал Захар.

Голос его, обычно суровый и резкий, сейчас вибрировал от какого-то предельного, почти осязаемого волнения.

Даня помедлил секунду, словно взвешивая, стоит ли всё-таки доверять свои сокровища незнакомцу, но потом все же протянул корабль вперед.

— Вот здесь, — Даня ткнул маленьким пальчиком в массивное основание крыла, где сиротливо торчал незакрепленный синий блок. — Паз не сходится. Если нажимать сверху, оно криво идет. Деда сказал, тут инструмент нужен специальный, поддеть. А у нас нет.

Корсаков прищурился, внимательно осматривая пластиковое сцепление со всех сторон. Я стояла у плиты, прижав ладони к груди, и боялась сделать даже вдох. Чайник на плите уже начинал тонко, натужно свистеть, но я не двигалась с места, завороженная этой картиной.

— Инструмент тут не нужен, — спокойно, рассудительно произнес Захар. — Тут дедушка твой просто направление перепутал. Видишь, внизу впадинки? Вот деталь надо в пазы и сбоку, с небольшим поворотом, а не сверху вниз. Если давить прямо — конечно, треснет. Смотри сюда.

Он перехватил корабль левой рукой, а указательным пальцем правой аккуратно, едва заметным, но точным и сильным движением подтолкнул деталь под определенным углом.

Раздался отчетливый пластиковый щелчок. Блок встал на свое место.

Даня даже рот приоткрыл. В его глазах на долю секунды снова вспыхнуло то самое восхищение с парковки, но он тут же взял себя в руки, вернув на лицо маску сурового судьи. Перехватил корабль обратно, проверил пальцем стык — все держалось намертво.

— Понятно, — буркнул сын, злясь, что сам не догадался.

— Дань, что надо сказать?

— Спасибо.

— В следующий раз, если что-то не будет сходиться, не дави. Позови меня, вместе разберемся. Договорились?

Даня упрямо промолчал. Предложение “вместе разобраться” явно шло вразрез с его планом партизанской войны. Но конструктор это же святое! Он крепче прижал корабль к груди, сделал шаг назад, к выходу из кухни, и уже оттуда, с порога, негромко, но весомо обронил:

— Я сам умею. Мама мне помогает, если что. Нам вдвоем нормально.

И ушел.

Чайник на плите засвистел, и я наконец отмерла — шагнула к плите, выключая конфорку.

Захар медленно поднялся с корточек.

— Это было хорошо, — улыбнулась я.

— Характер — кремень, — глухо произнес он, и в его голосе смешались пополам тяжелая горечь и невольная отцовская гордость.

— Весь в отца, — пожала плечами я.

Он молча шагнул ко мне, преодолевая разделяющее нас расстояние в один размашистый шаг, и прижал меня к себе.

Его пальцы запутались в моих волосах, оттянув мою голову назад, и он поцеловал меня.

Я со стоном отчаяния ответила ему. Получилось как-то жадно. Разомкнула губы, впустила его в себя, до самого сердца впустила. Пальцы судорожно впились в жесткую ткань его свитера, плечи... Господи, какой же он! Наши языки коснулись друг друга, лаская, сначала бережно, а потом…

С глухим рыком Захар отстранился и развернул меня к себе спиной.

Одной рукой он меня удерживал, а второй…

Свободная рука Захара скользнула по моей талии, сминая ткань кофты и…

— Захар, нет! — прошептала я и вцепилась в его запястье, когда поняла, что он задумал.

— Хочу, Лисичка.

Он прикусил меня за мочку уха и коснулся её языком. Так нежно и волнующе, что я закрыла глаза от возбуждения.

— Ты тоже хочешь.

Его ладонь скользнула под пояс моих брюк, под бельё…

Как же он был прав!

Я выгнулась в его руках, ощущая сзади его напряжение, и прикусила губу, чтобы не застонать снова, потому что Захар ласкал меня медленно, властно. Подушечки его пальцев, шершавые и горячие как огонь, с едва ощутимым, сводящим с ума нажимом очерчивали мои линии, безошибочно находя самые чуткие, самые интимные изгибы.

— Захар... Даня... — из последних сил попыталась воззвать я к разуму, хотя собственное дыхание уже стало рваным, а внизу живота разгорался настоящий, первобытный пожар. Мысль о том, что сын в соседней комнате может услышать, обострила все чувства до предела.

— Тш. Дай мне почувствовать, что ты моя.

Я бессильно откинула голову назад, опираясь затылком о его широкую грудь.

Его свободная рука переместилась мне на грудь, сминая. В этих ласках не было спешки — только первобытная уверенность мужчины, который наконец вернулся в свой дом и забирает своё. Намертво, до самого основания.

Были только его горячие руки, его рваное, тяжелое дыхание над моим ухом и эта невыносимая, сладкая пытка, от которой внутри всё скручивалось в тугой узел.

Я сильнее вжалась спиной в его тело, и прикусила ладонь свободной руки, чтобы сдержать рвущийся наружу, громкий крик наслаждения. Разрядка накрыла меня внезапно — мощной, горячей волной, от которой пальцы на ногах судорожно подогнулись, а по телу прошла крупная дрожь.

Захар удержал меня, крепко прижав к себе, не позволяя упасть на колени, и продолжал медленно, успокаивающе ласкать, пока буря внутри меня не начала понемногу стихать, оставляя лишь звенящую пустоту.

Несколько минут мы просто стояли, тяжело, со свистом дыша в такт друг другу. Захар медленно, очень бережно вернул мою одежду в порядок, а затем развернул меня к себе лицом.

Стыдно-то как.

Туман удовольствия постепенно рассеивался, уступая место краске, заливавшей мои щеки. У меня на кухне, пока ребенок за дверью собирает игрушку, я... так легко сдалась.

А этот гад улыбается — победно, хищно, с какой-то темной, сытой нежностью в глазах.

Он поднял пальцы к губам и…

— Нет! — панически выдохнула я, пытаясь перехватить его руку.

Он лизнул их.