Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

Экспроприация предполагалась без крови и убийства: в казначея и офицера надо было бросить нюхательный табак и затем

выхватить сумку с деньгами. Стрелять из револьверов разрешалось только в самом крайнем случае для самообороны442.

Кулагин также свидетельствует, что в середине сентября 1906 г., т. е. еще до намечавшегося ограбления, Михалевич обсуждал с боевиками будущие террористические акты. Когда речь зашла о покушении на Дубасова, присутствовавший при этом Воробьёв тут же изъявил согласие взять на себя убийство адмирала444.

***

Согласно воспоминаниям Фельдмана, Воробьёв и Лиходедов в течение нескольких дней наблюдали за прогулками Дубасова, однако он всё время гулял не один, и покушение откладывалось445.

Наконец 2 декабря 1906 г. попытка убить адмирала всё же произошла446. В этот день Дубасов пошел в Таврический сад один.

Но в саду находилось много женщин с детьми, поэтому Воробьёв и Лиходедов сидели на скамейке, поджидая, когда адмирал будет проходить мимо них. Они были вооружены револьверами системы браунинг и на всякий случай имели при себе маломощные взрывные устройства — то ли для точечного попадания в Дубасова, то ли для задымления и создания паники.

Однако примерно в половине первого часа дня в направлении адмирала неожиданно раздались револьверные выстрелы, не достигшие цели. Как сообщает Фельдман, стрелял некий максималист, благополучно потом скрывшийся с места происшествия447.

Боевики ЛБО потеряли самообладание и, побежав к Дубасову, открыли по нему огонь. Но ни одна из их пуль не попала в цель. Тогда оба бросили в адмирала свои снаряды. Один из них, разорвавшись, слегка контузил правую ногу Дубасова, и тот упал. Другой пролетел мимо, и взрыв никому не причинил вреда.

Женщины и дети в ужасе разбежались. К террористам кинулись городовые, сторожа и всегда находившиеся в саду во время прогулок адмирала агенты Петербургского охранного отделения Воробьёв и Лиходедов были схвачены, причем в задержании одного из них участвовал и сам Дубасов, поднявшийся с земли. Любопытно, что, когда схватили первого из боевиков, он крикнул второму: «Стреляй в меня», на что тот ответил: «Нет патронов» и побежал вглубь сада, где и был арестован448.

Террористов доставили в Трубецкой бастион Петропавловской крепости449. Личность Воробьёва была тут же установлена, а в Лиходедове из-за ошибки дворника признали проживавшего ранее с Воробьёвым некоего В. В. Березина450.

На следующий же день их предали военно-полевому суду, который проходил прямо в тюрьме. Суд начался в 12 часов дня и продолжался три с половиной часа. Все свидетели подтвердили вину подсудимых. Когда председатель суда спросил Воробьёва

и Лиходедова, не желают ли они дополнить сказанное свидетелями, те ответили отрицательно451.

Суд приговорил обоих боевиков ЛБО к смертной казни через повешение452.

После суда произошел эпизод, свидетельствующий о том, что Дубасов, проявивший себя столь беспощадным во время подавления Декабрьского восстания 1905 г. в Москве, был всё же человеком далеко не однозначным и подчас способным на милосердие. Он попросил императора не предавать казни покушавшихся на него боевиков, так объяснив свою позицию Витте: «Я перед собою так и вижу эти добрые, но безумные глаза; безбожно убивать таких невменяемых юношей»453.

Николай II колебался и запросил мнение Столыпина. Тот написал ему 3 декабря:

«Если долг генерал-адъютанта Дубасова побудил его просить милости для покушавшихся на его жизнь, то мой долг ответить на вопрос Ваш: „Что Вы думаете?“ всеподданнейшей просьбой возвратить мне его письмо и забыть о том, что оно было написано.

Мне понятно нравственное побуждение Дубасова, но когда в Москве мятежники покушались на чужие жизни, не он ли железною рукою остановил мятеж?

Тяжелый, суровый долг возложен на меня Вами же, Государь. Долг этот, ответственность перед Вашим Величеством, перед Россиею и историею диктует мне ответ мой: к горю и сраму нашему лишь казнь немногих предотвратит моря крови, благость Вашего Величества да смягчает отдельные, слишком суровые приговоры, — сердце царево — в руках Божьих, — но да не будет это плодом случайного порыва потерпевшего!»454

Император послушался совета премьера и 4 декабря 1906 г., когда, кстати, Воробьёва и Лиходедова уже казнили, сообщил Дубасову о том, что не может разделить его точки зрения в вопросе о милости для террористов455. Николай II добавил: «Полевой суд действует помимо Вас и помимо меня, пусть он

действует по всей строгости закона. С озверевшими людьми другого способа борьбы нет и быть не может». Далее царь почти дословно повторял последнюю часть аргументации Столыпина в защиту казни456.

Воробьёв и Лиходедов были повешены 4 декабря в 6 часов 45 минут на мысе Лисий Нос недалеко от Петербурга457. Согласно акту о казни, перед ней Воробьёв и Лиходедов приняли напутствие от протоиерея лейб-гвардии Московского полка Алексия (Василенко), но «принять Св[ятые] Дары отказались»458.

Воробьёв еще вечером 2 декабря написал короткое прощальное письмо своей матери М. И. Воробьёвой, проживавшей в Петербурге459. Оно не было передано по назначению и осталось лежать в полицейском деле о покушении на Дубасова. Приведем полный текст этого послания:

«Прощайте, дорогая мама, дорогая сестра и дорогие братья, не плачьте обо мне и не тоскуйте. Прощайте, дорогие знакомые и товарищи. Я сильно вас всех любил и, умирая, думаю только о вас и дорогом народе.

Твой любящий сын, ваш любящий брат и ваш любящий друг и товарищ Пётр Воробьёв»460.

* * *

Покушение на Дубасова окончилось полным провалом: второй блин оказался комом в гораздо большей степени, чем первый — дело Шереметова. У террористов из ЛБО в решающий момент сдали нервы, они не сумели воспользоваться благоприятной ситуацией. К тому же всё это дело оставляет неприятный моральный привкус: начав массированную стрельбу и бросив в адмирала бомбы — пусть даже и небольшой мощности, — боевики подвергли опасности жизнь и здоровье гулявших в саду людей, в том числе женщин и детей. Всё это выглядит мальчишеством с элементом авантюризма. Твердость и мужество Воробьёва и Лиходедова во время суда и казни лишь отчасти