Советский трикстер. Культурное наследие цинизма - Марк Наумович Липовецкий

откровенную издевку над пропагандистскими установками, газетными лозунгами, суждениями основоположников «марксизма-ленинизма». Парадоксальным образом «классика советской литературы» воспринималась как литература антисоветская255.

«Двенадцать стульев» были заказаны Валентину Катаеву со товарищи в 1927 году В. Нарбутом, главным редактором журнала «30 дней», в котором роман печатался в течение первой половины 1928 года, а также крупным издательством «Земля и фабрика», опубликовавшим роман книгой немедленно по окончании журнальной сериализации. В «бригаду» Катаев, в то время уже признанный писатель, пригласил двух молодых фельетонистов из «Гудка», своего брата и старого знакомого Ильфа, предложив разработать придуманный им сюжет о сокровищах, спрятанных в одном из гарнитурных стульев. Впрочем, как рассказывают об этом Петров («Из воспоминаний об Ильфе») и сам Катаев (в романе «Алмазный мой венец»), убедившись, что соавторы отлично справляются и без «мэтра», старший брат из коллектива вышел, и договор с журналом и издательством был переписан на Ильфа и Петрова. Как полагают М. Одесский и Д. Фельдман256, Катаев сознательно сыграл роль «паровоза», получив под свое имя договор на издание ненаписанного романа, а затем выйдя из игры. Эти же исследовали показывают, что соцзаказ состоял в обличении троцкизма, с которым «сталинское крыло» вело идеологическую войну в течение всего 1927 года. Заказная атака на троцкизм позволяла Ильфу и Петрову с равной свободой издеваться и над НЭПом (Троцкий активно защищал НЭП), и над левой идеологией. Впоследствии авторы исключили ряд глав, которые чересчур прямо соотносились с троцкизмом, – тема перестала быть актуальной, как только в 1928 году началась борьба против бывшего союзника Сталина – Бухарина и «правой оппозиции». Эти купюры в основном пошли на пользу роману, поскольку невольно расширили адресат сатиры: не троцкизм, а «реальный социализм» и советский идеологический язык оказались в центре внимания.

Уже первый роман явно вышел за пределы «соцзаказа», главным образом благодаря фигуре Остапа Бендера. Именно Остап наполнил романы Ильфа и Петрова собственной, альтернативной, а не ортодоксальной идеологией. Эта идеология была выражена не декларативно, а перформативно. Трикстерское вышучивание всего советского – и не только! – в сочетании со спектакулярностью этого персонажа, сыплющего афоризмами и остротами, позволяет интерпретировать его как иронического мессию индивидуальной свободы в обществе победившего коллективизма.

Как писал Александр Жолковский:

Официальный взгляд на права личности (коллектив – всё, а индивид – ничто, морально подозрителен и, скорее всего, преступен) неразрывно сплетен с западным, причем оба воспеты и высмеяны, пожалуй, даже с некоторым духовным перевесом в пользу Запада. Остап проходит по советскому миру как некий рыцарь буржуазного образа, черпающий, подобно Дон Кихоту, свои ценности из идеализированного исторического прошлого, но оказывающийся на голову выше своего окружения. Дело не в том, что, как иногда пишут, Остап – это обаятельный жулик, а в том, что он обаятельный индивидуалист, в пределе – обаятельный антисоветчик, только это обаяние подано под сильным просоветским соусом257.

Мирон Петровский отмечал, что Остап обнаруживает по ходу сюжета границы собственной свободы, которые тем не менее не подрывают, а усиливают его индивидуализм:

Вместе с образом Остапа в «советские романы» Ильфа и Петрова проник – быть может, вопреки намерениям авторов – дух буржуазной свободы. Свободное предпринимательство, лишенное, строго говоря, какой-либо поэзии, выглядит необыкновенно поэтично на советском фоне: фон-то каков? <…> Он убежден, что деньги ему нужны, дабы обрести свободу, но в обществе, где Остап упражняется в комбинаторике, свобода ликвидирована не только как просветительское «естественное право», но и как буржуазный «товар». Единственной сферой свободы Остапа оказывается опять-таки творчество по добыванию этого богатства, полет мысли и действия художника-авантюриста258.

Мессианский аспект трикстера подчеркнут и в самом романе. Остап дважды прямо сравнивает себя с «Царем Иудейским». Сначала шутливо:

Я сам творил чудеса. Не далее, как четыре года назад мне пришлось в одном городишке несколько дней пробыть Иисусом Христом. И все было в порядке. Я даже накормил пятью хлебами несколько тысяч верующих. Накормить-то я их накормил, но какая была давка (2: 167–168259).

Любопытно, что это сообщение производит чудотворный эффект на Козлевича: «На щеках шофера забрезжил румянец, и усы постепенно стали подниматься кверху» (2: 168). Другой раз – сравнение с Христом звучит печально:

Мне тридцать три года, – поспешно сказал Остап, – возраст Иисуса Христа. А что я сделал до сих пор? Учения я не создал, учеников разбазарил, мертвого Паниковского не воскресил… (2: 319)

Желая разжалобить Зосю, Остап явно несправедлив к себе: если он и не воскресил Паниковского, то не однажды воскресал сам, да и учение он создал – принципиально несерьезное, но потому и новаторское; отсюда и ученики (впрочем, не оправдавшие доверия – но не это ли случилось и с Христом?).

Альтернативность Бендера по отношению к советскому строю почувствовали и первые критики романов. Не зря в советской критике 1920–1930‑х годов романы Ильфа и Петрова сначала обвинялись в «мелкотемье» и отсутствии «глубокой ненависти к классовому врагу». Благожелательный Луначарский в предисловии к американскому изданию «Золотого теленка» осторожно оговаривался: «дальнейшее сочувствие к такому типу [Остапа Бендера] является уже элементом анархическим»260. Другие критики прямо обвиняли авторов в попустительском отношении к «чуждому элементу». Например, о «Двенадцати стульях» говорилось следующее:

роман, поднимая на смех несуразицы современного бытия и иронизируя над разнообразными представителями обывательщины, не восходит на высоту сатиры <…> Авторы прошли мимо действительной жизни – она в их наблюдениях не отобразилась, в их художественный объектив попали только уходящие с жизненной сцены типы, обреченные «бывшие люди»261.

Но даже после благоприятных для Ильфа и Петрова публикаций «Литературной газеты» (заметка А. Тарасенкова262 и развернутая статья В. Шкловского263), выводивших романы Ильфа и Петрова за пределы опасной дискуссии о ненужности сатиры в совершенном советском обществе, после того как была принята полуофициальная интерпретация Бендера как «последнего <…> анархического индивидуума»264, даже после этого романы Ильфа и Петрова продолжали тревожить советский официоз. Недаром «Золотой теленок» после журнальной публикации в 1931 году вышел книгой в Германии, Австрии, США и Англии на два года раньше, чем в СССР. Выход романа мог не состояться вообще, если бы не вмешательство Горького, надавившего на тогдашнего наркома просвещения А. С. Бубнова265.

В 1948 году, на фоне новых идеологических ужесточений, через шесть лет после смерти Петрова и одиннадцать после смерти Ильфа, выходит специальное постановление Союза писателей СССР о «грубой ошибке» издательства «Советский писатель» в связи с переизданием дилогии266. В частности, там говорится:

Секретариат считает недопустимым издание этой книги, потому что она является клеветой на советское общество. <…> По романам Ильфа и Петрова получается, что советский аппарат сверху донизу заражен бывшими людьми, нэпманами, проходимцами и жуликами, а честные работники выглядят простачками, идущими в поводу за проходимцами. Рядовые советские люди, честные труженики подвергаются в романах осмеянию с позиций буржуазно-интеллигентского высокомерия и «наплевизма». Авторы позволяют себе вкладывать в уста всяких проходимцев и обывателей пошлые замечания в духе издевки и зубоскальства по отношению к историческому материализму, к учителям марксизма, известным советским деятелям, советским учреждениям267.

Первое переиздание Ильфа и Петрова после гонений конца 1940‑х происходит только в 1956 году. Как вспоминает Андрей Синявский,

в 1950‑е во время относительно либерального периода после смерти Сталина студенты юрфака МГУ устроили показательный суд над Остапом Бендером <…> Все закончилось большим скандалом, поскольку суд оправдал Остапа <…> Одного из организаторов исключили из комсомола, другого из университета. Но больше всех пострадал адвокат, который в оправдательной речи допустил политическую ошибку, сказав: «Остап Бендер – любимый герой советской молодежи!»268

Король